Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна
Петр лежал, уткнувшись лицом в подушку, пока приступ раздирающей боли внизу живота не утих. Затем он медленно повернул голову. Его круглые, налитые кровью глаза уставились не на лицо поручика, а на его правую руку, неподвижно лежавшую на колене.
Царь протянул палец и ткнул им в предплечье Воронова.
— Это что? — голос Петра звучал глухо, с хрипом, но в нем уже не было слепой злобы. Прорезалось въедливое, жадное любопытство мастера. — Отсохла?
— Перебита, Ваше Величество, — ровно ответил поручик, не отводя взгляда. — Под Лодзью. Тяжелым суком при артобстреле ударило, нервное сплетение в плече разорвано. Срослась, да пальцы не слушаются.
Петр протянул свою тяжелую ладонь, бесцеремонно сжал кисть Воронова и с силой вывернул сустав.
Поручик даже не дрогнул.
— Не чуешь?
— Никак нет. Хоть колите, хоть пилите. Деревяшка.
Петр отпустил руку, и та безвольно упала на шерстяное одеяло. Царь с кряхтением подтянул под спину валик подушки, сел ровнее, привалившись затылком к стене, и смерил офицера пристальным, тяжелым взглядом.
Воронов стоял перед ним прямо — насколько позволяло перекошенное ранением плечо. Худой, скуластый, с ясными серыми глазами, в которых не было ни придворного страха, ни холопьего умиления. Только спокойная усталость человека, выбравшегося из преисподней живым.
— Офицер? — спросил Петр.
— Лейб-гвардии Семеновского полка поручик Воронов, Андрей Николаевич.
При слове «Семеновского» лицо исполина изменилось.
Брови взметнулись вверх, на скулах выступили багровые пятна, а во взгляде мелькнуло странное, ревнивое тепло:
— Семеновец… — выговорил царь, и голос его дрогнул. — Потешный… Мой полк. С Кожуховского похода… Под Нарвой насмерть стояли, с позиций не сошли… А ты чего здесь? Отчего не с батальоном?
— Пулеметную команду водил, государь, — отчеканил поручик. — Снарядов не подвезли. Патронов не хватило. Из двухсот человек тридцать осталось. Меня суком прибило, а комиссия профессора Федорова списала вчистую. Не годен к строевой.
Петр нахмурился, впиваясь взглядом в худое, обветренное лицо поручика. В его круглых зрачках промелькнуло что-то тяжелое, застарелое — память о сотнях таких же раненых, искалеченных солдат, которых он самолично латал в походных лазаретах под Полтавой и Гангутом.
— «Не годен»… — передразнил царь с едкой усмешкой, но без прежней ярости. — Голову с плеч не снесло? Глаза видят? Язык во рту ворочается? Стало быть, годен. Для дела годен. Для службы. В России людей без дела оставлять — грех и разор.
Он снова поморщился, осторожно положив широкую мозолистую ладонь на марлевый компресс на животе. Боль под скобками еще тлела, но в ней уже не было той удушающей, смертной отравы, что жгла его нутро все последние недели. Дышалось непривычно легко. В теле просыпалась первобытная, нерастраченная мощь.
— Снарядов, говоришь, не подвезли? — голос царя вдруг стал тихим, и от этой тишины Воронову сделалось холоднее, чем в сырых окопах под Бзурой. — Патронов пожалели? Кто интендант? Кто воевода на том рубеже?
— Великий князь Николай Николаевич — Верховный главнокомандующий, Ваше Величество, — ровно отозвался поручик. — А военный министр — генерал от кавалерии Сухомлинов.
— Великий князь да генерал от кобыльих хвостов… — процедил Петр сквозь зубы. Судорога снова дернула его щеку, усы взъерошились. — Пушки без зелья на позициях бросать! Гвардию под убой гнать без дроби! Да за такое при мне у Адмиралтейства на глаголь вешали без суда и исповеди! Ремни из хребтов драли!
В коридоре послышался быстрый, дробный стук шагов.
В распахнутые двери палаты влетел профессор Федоров. Белый халат лейб-хирурга был расстегнут, золотые очки съехали на кончик прямого носа, а в руках он держал никелированный лоток со шприцем и склянками. За его спиной маячили перепуганная сестра милосердия и два жандармских офицера с бледными лицами.
— Государь! Ради всего святого! — воскликнул Федоров, на ходу оценивая обстановку цепким профессиональным взглядом. — В постель! Немедленно! Дренаж сместился!
Петр медленно повернул голову к доктору. Взгляд самодержца потяжелел так, что жандармы в дверях невольно вытянулись во фрунт, вжав головы в плечи.
— Не каркай, коновал, — оборвал царь, но руку от живота не убрал. — Жив я. Твоими молитвами да железом. Камни из меня знатно выгреб, за то хвалю. Топорная работа, да крепкая. Жалую тебя чином тайного советника… коли в твоем госпитале чины жалуют.
Федоров даже бровью не повел. Подойдя вплотную, он мягко, но непреклонно взял гиганта за запястье, нащупывая пульс.
— Тайных советников у нас и без меня в избытке, Ваше Величество. Мне потребно, чтобы мой пациент не скончался от вторичного кровотечения в палате первого разряда. Ложитесь на спину. Поручик Воронов, помогите. С левой стороны.
Воронов молча шагнул вперед, подставив здоровое плечо. Вдвоем с профессором они уложили исполина на простыни. Петр тяжело, натужно выдохнул, заскрежетал зубами, когда Федоров ловкими, уверенными пальцами поправил сместившуюся резиновую трубку и прижал свежую марлю с раствором сулемы к сочащемуся шву.
— Больно? — спросил хирург.
— Щекотно, — огрызнулся Петр, но веки прикрыл. На лбу его снова выступили крупные капли пота. — Не баба… стерплю.
Федоров наложил тугую повязку, снял очки, вытер их полой халата и повернулся к дверям:
— Сестра, принесите камфару и крепкий чай. Господа жандармы — за дверь. На пятьдесят шагов от флигеля, и чтоб ни одна живая душа сюда не сунулась без моей личной записки.
Жандармы, отдав честь, торопливо попятились, бесшумно прикрыв за собой тяжелые дубовые створки. В палате остались четверо: царь, лейб-хирург, поручик и глухая петроградская пурга за двойными стеклами.
Петр полежал с минуту неподвижно, восстанавливая дыхание. Затем открыл глаза — ясные, цепкие, лихорадочно блестящие.
— Федоров.
— Слушаю, государь.
— Сколько лежмя лежать назначил? — голос царя звучал хрипло, но в нем уже звенела прежняя, не терпящая проволочек воля. — Доколе меня в этих простынях мариновать станешь? Говори без уверток.
— При самом благоприятном исходе, Ваше Величество — две недели, — сдержанно, но твердо ответил лейб-хирург. — Строжайший постельный режим. Рана глубокая, мышцы рассечены, стенка пузыря только-только схвачена швами. Малейшее резкое движение — и получим внутреннее кровотечение или перитонит. А этого ваше сердце может и не перенести. Покой, покой и еще раз покой.
— Две недели? — Петр скривил губы в насмешливой гримасе, и бровь его дернулась вверх. — Ишь, чего удумал, коновал! Я тебе не девка на выданье, чтоб в перинах валяться да бока отлеживать. Десяти дней хватит. Через десять дней на ноги встану.
— Государь, медицина двадцатого века требует…
— Медицина твоя добра, за то хвалю, железом владеешь справно, — оборвал царь, махнув тяжелой ладонью. — Но срок я назвал. Десять суток. Сделай так, чтоб мясо срослось, а уж за дух мой не бойся — покрепче твоего будет. Ступай пока. Да вели караулу у дверей глотки не драть, не на плацу.
Федоров помедлил, вглядываясь в лицо гиганта сквозь золотые стекла очков. Поняв, что спорить сейчас бессмысленно и даже вредно для больного, профессор лишь сухо наклонил голову:
— Слушаюсь. Пришлю сестру с питьем через полчаса. Поручик Воронов, прошу вас остаться здесь. Наблюдайте. При малейшей бледности или стоне — звоните в колокольчик.
Хирург неслышно вышел, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. В палате стало тихо — лишь за двойными рамами глухо завывала петроградская февральская метель, швыряя в стекло горсти мерзлой крупы, да мерно тикали настенные круглые часы в латунном корпусе.
Петр перевел тяжелый, воспаленный взгляд на поручика. Тот продолжал стоять у кровати — прямой, подтянутый, неловко прижимая искалеченную руку к груди здоровой левой. В серых глазах семеновца не было ни подобострастия, ни суеверного ужаса. Было лишь глубокое, выдержанное солдатом понимание чужой боли.
Похожие книги на "Эксперимент вне расписания (СИ)", Горелик Елена Валериевна
Горелик Елена Валериевна читать все книги автора по порядку
Горелик Елена Валериевна - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.