Осенью 1925 года, в возрасте шестидесяти трех лет, Петр простудился во время инспекции строительства Свирской гидроэлектростанции. Началось тяжелейшее крупозное воспаление легких, аэропланом его доставили в Петроград. 8 декабря 1925 года гражданин Петр Алексеевич Романов, действовавший второй срок президент страны, скончался в палате Военно-медицинской академии. В городе, который основал и любил всем своим существом.
Его хоронила вся страна. За гробом, установленным на артиллерийском лафете, шли сотни тысяч людей: преображенцы, путиловские токари, главы думских партийных фракций, крестьянские ходоки, седые профессора, министры и генералы. Шел глава Военного секретариата при Министерстве обороны Андрей Воронов. Шел министр промышленности Лихачев. Шел глава фракции РСДРП Ленин. Шел глава Рабочих профсоюзов Шляпников… Шел за гробом бывший калужский учитель, а ныне профессор кафедры аэронавтики Петроградского государственного университета Константин Циолковский. Шли несколько его студентов — и среди них восемнадцатилетний парень по имени Сергей Королев… Они еще не знали, что через тридцать лет ученик на основе расчетов учителя поднимет на околоземную орбиту первый искусственный спутник Земли. А еще через четыре года и в этом мире прозвучит бессмертное: «Поехали!»
По собственному завещанию бывшего императора, на новом могильном камне в Петропавловском соборе не было выбито ни титулов, ни вензелей. Лишь одно имя и две строчки:
ПЕТР РОМАНОВ
СТРОИТЕЛЬ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО
…Наконец терминал мягко замер на тихой, неприметной карточке из Оксфорда:
Толкин Джон Рональд Руэл.
Демобилизован из Ланкаширского стрелкового полка осенью 1915 года в связи с окончанием войны. На Сомму не попал. Профессор филологии.
К файлу была прикреплена аудиовизуальная запись из уютного оксфордского паба на Брод-стрит, датированная промозглым ноябрьским вечером 1917 года.
В углу у потрескивающего камина, за тяжелым дубовым столом, заставленным кружками с элем и трубками, сидели четверо молодых людей. «Чайный клуб и барровианское общество» собралось в полном составе. Роберт Гилсон, не погибший в первый день на Сомме, весело подливал сидр Джеффри Смиту, не задохнувшемуся от немецкого иприта; Кристофер Уайзмен сыпал остротами.
А в центре сидел сам Джон Рональд — живой, не знавший ужаса траншейных братских могил, румяный от тепла. Он откашлялся, смущенно поправил стопку исписанных аккуратным почерком листов, прижал локтем кожаную папку и негромко произнес:
— Друзья… Я хочу прочесть вам первые главы. Это сказание о начале мира, об эльфах и о Первом Свете. Я назвал эту книгу… «Сильмариллион»…
Академик Воронцов-Валевский медленно снял очки. Глаза его были сухими, но в груди разливалось щемящее, чистое тепло.
— Ну и черт с вами, мальчишки… — прошептал старик в полутьму аппаратного зала, глядя на экран. — Наломали дров. Смели империи. Но какой же потрясающий мир получился.
Из коридора донесся мерный, ритмичный скрип швабры и приглушенное ворчание. Директор поднялся, опираясь на трость, подошел к приоткрытой бронедвери и выглянул наружу.
В техническом коридоре нулевого уровня Максим и Лиам, облаченные в безликие серые робы, драили полимерный настил допотопным методом. Лиам волок ведро с мыльным раствором, а Максим яростно шоркал длинной волосяной щеткой, стирая следы монтажной смазки.
— Говорил я тебе, дурья башка, — сердито бубнил Лиам, выжимая тряпку. — Надо было на Александре Невском калибровку проводить! Тот хоть смирный был, на Чудском озере постоял и в монастырь ушел… А этот дикарь нас чуть под пожизненное отстранение от работы не подвел!
Максим разогнул ноющую поясницу, отер лоб рукавом и посмотрел сквозь смотровое стекло на золотое сияние автономного хронопотока в центре зала.
— Заткнись, Лиамушка, — тихо, но с глубокой, спокойной гордостью ответил бывший старший лаборант. — Мы, может, до самой пенсии здесь трубы драить будем. Но зато посмотри туда. Там миллионы людей живы остались. И страна его… живет.
Воронцов-Валевский тихо хмыкнул в седые усы, покачал головой и, не проронив ни слова, зашагал по стеклянной галерее прочь.
В темном чреве квантового накопителя продолжал вращаться золотой жгут новой истории, который окончательно отделился от материнской ветви и более не был одним из двух прошлых его родного мира. Академик задумался: а случайной ли была выходка двух лаборантов? Быть может, у времени и пространства тоже есть собственная воля? Ну, или, хотя бы, чувство юмора?
Так это или нет — судить не ему. Но эти два оболтуса правы: миллионы спасенных жизней стоили многого.
