Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна

Сухой палец Ленина уверенно постучал по развернутой карте европейской части страны, расчерченной синими и красными кругами.

— Война выбила старый частновладельческий рынок, и слава богу. Но хаотическая национализация — тупик. Нам нужна строжайшая централизация командных высот. Первое — районные электрические станции. Волховстрой закладываем в мае. Днепрогэс — чертежи готовы, гидротурбины берем у шведов в обмен за лес и бакинский мазут. Второе — Урало-Кузнецкий металлургический комплекс. Соединить уголь Кузбасса с рудой горы Магнитной. Сквозной сверхмагистралью. Частник такой проект не потянет, частнику подавай быструю копейку на ситце. Только государство! Государственная монополия внешней торговли, твердые хлебные цены и плановое распределение металла.

Петр склонился над чертежами. Его тяжелое, изборожденное возрастными морщинами лицо застыло. Взгляд впивался в чертежи с жадностью матерого шкипера, нашедшего точный фарватер в незнакомом море.

Он вытащил из кармана огрызок чертежного карандаша, послюнявил грифель и с силой черкнул поперек уральского узла:

— Магнитную гору одобряю. Я Демидову еще в те годы пенял, что он руду поверхностно ковыряет, в глубь не идет. Тут плавить надобно миллионами пудов. Но рельсы, Владимир Ильич! Смотри сюда, — карандаш царя с хрустом ткнулся в синьку. — Ты на Волхов ток дашь, а цемент откуда повезешь? Заводы в Вольске стоят, баржи на Волге старые, пересохли. Сперва баржевой флот обнови, а опосля плотину городи, иначе гравий тачками таскать будешь до второго пришествия!

Ленин кивнул, быстро делая пометку на полях.

— Справедливо, Петр Алексеевич. Транспортный узел — наше узкое место. Но есть проблемы иного толка, не только в чугуне и бетоне. — сказал он.

— То мне ведомо, — покривился Петр. — И с жильем худо в городах. Покуда нового не выстроили, придется тем, у кого по пятнадцать комнат на троих, потесниться, даже если не хотят. И иное внимания требует. Мужикам в деревнях агитацию за артели проводить, вскладчину-то трактор купить куда как проще, нежели в одиночку на оный копить. Есть беда, с которой надобно в первую голову бороться. Безграмотность в деревне — вконец уничтожить. Детей учим — хорошо. Вечерние рабочие школы — тоже хорошо. А что взрослые крестьяне «аз» от «буки» отличить не могут, никуда не годится. Скажи Луначарскому, чтоб в школах деревенских по воскресеньям мужиков да баб грамоте учили.

Ленин снял пиджак, повесил его на спинку и с нескрываемым, въедливым любопытством посмотрел на президента.

— Знаете, гражданин Романов… — тихо, с характерным прищуром произнес он. — Я вот смотрю на вас и, признаться, не перестаю удивляться. Вы ведь здесь освоились так, будто никогда из этого двадцатого века и не отлучались. Паровозы, турбины, станки, телеграфы… Скажите начистоту: вы никогда не ловили себя на мысли, что поспешили родиться? Что явились тогда, в семнадцатом веке, слишком рано для своего масштаба? Родись вы сейчас — вам не пришлось бы ломать хребты и топором махать.

Петр замер. Карандаш застыл над графой чугунного литья.

Великан медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул насмешливый, едкий и глубокий огонь человека, знавшего о России нечто такое, что не укладывалось ни в один философский трактат. Он выпрямил спину, отбросил карандаш и коротко, хрипло хохотнул:

— Поспешил родиться, говоришь? Эх, Владимир Ильич, голова у тебя умная, книжек за границей прочел три воза, а скажешь порой — хоть святых выноси!

Петр подался вперед, уперев тяжелые локти в сукно министерского стола:

— В самое время я тогда родился! День в день, час в час! Опоздай я хоть на двадцать лет — где бы Россия нынче была? Карл шведский стоял бы гарнизоном в Новгороде да Пскове, а то и в Киеве. Турок на Дону крепости держал бы. Поляки сидели бы на Смоленщине, а мужик русский в лаптях лыковых кланялся бы заморским приказчикам да псалмы бубнил у лучины. И то ежели б дозволили. Не проруби я тогда то окно в Европу, не поставь флот на Балтике, не принуди дураков цифирь учить — не было б той России, в коей уже ты родился. И ты… ты сейчас не планы бы электрификации чертил, а сидел бы в глухом уезде под немецким бароном, крестился бы на гром небесный и платил подать за право дышать. Я землю эту из болота вытянул и железом обшил, чтобы тебе было на чем фабрики строить!

Ленин усмехнулся, ничуть не обидевшись на резкость:

— Историческую преемственность я не оспариваю, Петр Алексеевич. Диалектика отрицания отрицания в чистом виде. Но я о другом. Что подтолкнуло вас… вас, самодержца всероссийского, абсолютного монарха, собственноручно рубившего головы стрельцам и прикреплявшего мужиков к заводам навечно, в корне переменить отношение к классам? Почему вы не попытались восстановить монархию, пусть даже встроив в нее социальную составляющую?

Петр помрачнел. Веселость мгновенно сошла с его лица, уступив место глубокой, застарелой усталости. Слом собственной натуры дался ему три года назад очень тяжело, до сих пор болело… Он потянулся к карману, достал портсигар, вынул толстую папиросу и чиркнул спичкой о край стола. Сизый махорочный дым заволок лампу.

— А потому, Владимир Ильич, что глаза у меня на лице, а не на затылке, — сказал Петр. — Двести лет назад мужик был темен, слеп и дик. Грамоты не знал, железа боялся, в компасе бесовщину видел. Дворянство — и то приходилось палкой да батогами уму-разуму учить, силой бороды стричь да в Навигацкую школу за чубы волочь! Никому ничего не надо было! Лежали на печи, пузо чесали и ждали от боженьки милостей. Один я был! Горсть верных людей — да мертвое болото кругом. Потому и тащил Россию в будущее дыбой и кнутом, что иначе она бы в том болоте еще тогда потонула.

Царь с силой выдохнул дым в потолок и прищурился:

— А в пятнадцатом году я вылез из невской проруби — и что увидал? Сгнила империя. Потомство мое кровное выродилось. Дворянчики холеные на фронте в солдатики живыми людьми играли, в тылу жулье муку прятало, министров по бабьим запискам назначали, а генералы свои армии на немца гнали без единого снаряда. Зато мужик… Мужик-то вырос, Владимир Ильич!

Петр стукнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула:

— Понимаешь ты, голова партийная? Россия меня сама, сапогом своим солдатским, прямо в социал-демократию вашу и затолкала! Я прихожу на Путиловский, иду в литейный, в механический цех — и душа у меня поет! Стоит токарь у станка, в промасленном картузе, руки черные. И задает мне такие вопросы про легирование стали, про подачу пара высокого давления и про припуски на швах, до коих в мое время во всей Академии наук ни один ученый муж немецкий не додумался бы! Они станок понимают! Они нутром чуют, как железо дышит! А то могут пролетарии наши огорошить и вопросом о тезисах Троцкого с его идеей мировой революции! Вот до чего доходит!

— И что же вы отвечаете на подобные вопросы?

— Что люди и страны — не дрова, чтоб в топку мировую отправляться, — усмешка Петра сделалась злой. — Говорю, что Троцкий, витийствующий в Париже на сии темы, ни черта не смыслит в жизни рабочего люда. Зато говорит красиво, а дураку много не надобно, чтоб обмануться. Коли рабочий али землепашец в топке сгорят, кто около нее греться-то будет?.. Вот то-то же. И люди, кои на красные слова Троцкого клевали, уже думать начинают: и правда, а кто выгоду с сего огня получит?

Ленин прошелся по кабинету, даже не пытаясь скрывать удивление.

— Просто поразительно, как точно вы сформулировали для рабочих главный принцип: за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями необходимо разыскивать интересы тех или иных классов, — произнес он.

— Ты заумными словами пытался рабочему объяснить, а ему надо просто говорить, понятно. Троцкий… Сей балабол понял то раньше тебя, — палец Петра указал Владимиру Ильичу прямо в грудь. — Его задача была — не революцию устроить, а мировую бойню. Бойни не случилось, пенсион урезали, вот он и бесится ныне. Без денег и покровителей он никто. Пусть сидит в Париже, жует булку французскую да статейки пописывает. А коли ему снова денег дадут, чтоб мировой пожар раздуть, я его самого в топку брошу.