Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна

Ульянов подошел к столу, решительно придвинул чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу:

— Мы ответим ему. Без эмоций. Без лакейства, но и без истерического ультралевого визга. Сухо, конструктивно, по-деловому.

Он начал быстро, резко скрипеть пером:

'Председателю Временного правительства

Гражданину П. А. Романову

В ответ на Ваше послание считаю должным заявить следующее.

Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков) признает факт созыва Учредительного собрания и опубликования декретов о земле, рабочем контроле и национализации командных высот экономики крупным шагом вперед по пути ликвидации феодально-крепостнических пережитков. Фракция большевиков примет самое активное участие в работе Собрания, отстаивая интересы пролетариата и беднейшего крестьянства.

Мой приезд в Петроград в настоящий момент полагаю нецелесообразным, дабы не вносить личных трений в сложнейший процесс государственного строительства. Однако в вопросах разработки Единого государственного плана электрификации промышленности, организации государственного учета и контроля над производством, а также выработки внешнеторговой монополии Центральный Комитет готов предоставить правительству все имеющиеся теоретические и статистические разработки.

Настоящий исторический этап требует беспощадной борьбы с мелкобуржуазной стихией, послевоенным кризисом и попытками реванша со стороны англо-французского финансового капитала. В этой борьбе рабочий класс будет поддерживать любые последовательные меры.

С товарищеским приветом,

В. Ульянов (Ленин)'.

Ленин аккуратно промокнул чернила, запечатал письмо в конверт и передал Радеку:

— Отправь через шведскую диппочту, Карл. Сегодня же.

Ульянов подошел к окну, глядя на швейцарский дождь, и тихо добавил себе под нос с горькой, восхищенной усмешкой:

— Черт побери… Какой матерый человечище. Какая адская глыба… Переиграл-таки нас на вираже истории. Но ничего. Мы подождем. Время работает на научный социализм.

Интерлюдия. 1918 год. Архитекторы общего дела

Апрельский Петроград тысяча девятьсот восемнадцатого года пах не пороховой гарью и не кислой безнадегой очередей, как то пророчили швейцарские газеты, а сырым балтийским ветром, ядреным сосновым тесом, каменноугольным дымом и разогретым машинным маслом.

Позади — некоторые реформы, в том числе и календарная, и орфографическая. Петр Алексеевич без особого напряжения произвел их — второй раз в жизни — одними из первых и принялся за дальнейшее переустройство страны. И работы — непочатый край.

Нерешенных проблем в стране накопилось предостаточно. В стране более 180 миллионов человек проживает, а с жильем проблема. В больших городах — особенно. Преступность не побеждена, лишь придавлена: Петр дал уголовному розыску большие полномочия, самых наглых бандитов быстро умножили на цифру «ноль», но те, кто поумнее, затаился и начал разрабатывать схемы… Только к весне 1918 года удалось более-мене справедливо распределить землю. Ее прежние владельцы относились к такой форме национализации по-всякому. Некоторые сбежали за границу и начали подавать на Российскую республику в суды, требуя в качестве компенсации какие-то совершенно безумные суммы. Попытка реквизиций российских активов по решениям судов завершилась декретом о национализации активов стран, в которых оные были приняты, на аналогичные суммы, после чего эта судебная практика быстро сошла на нет.

Железные дороги, простые дороги, заводы, фабрики, автомобили, паровозы, авиация, армия, электростанции, станкостроение, школы, университеты, театры, киностудии, клубы, спортивные кружки… Что-то уже делается, к чему-то только-только приступили… Россия поставила перед собой весьма амбициозные планы. И идет к цели методично — пусть и спотыкаясь на неизбежных ухабах.

Владимир Ильич Ульянов стоял у открытого окна служебного кабинета на третьем этаже бывшего здания Министерства торговли и промышленности на набережной Мойки. На столе за его спиной лежала новенькая медная табличка с гравировкой: «Председатель Высшего совета народного хозяйства Российской республики В. И. Ульянов (Ленин)». Скоро ее прикрутят на дверь.

Внизу, по гранитным набережным, перестукивая колесами по новеньким стальным стрелкам, шли тяжелые грузовые трамваи. Они везли к портовым эллингам стальные балки и ящики с деталями турбин. На противоположном берегу Невы в строительных лесах стояли новые корпуса Обуховского электромеханического завода, а над Адмиралтейством вместо царского штандарта лениво полоскался красный флаг Республики с золотым зубчатым колесом и скрещенными циркулем, серпом и молотом.

Ленин поправил жилетку, заложил большие пальцы в проймы и невольно усмехнулся. Вчерашний поезд из Торнео, мягкий вагон первого класса, встреча на Финляндском вокзале без помпы и оркестров — только Шляпников в кожаном реглане, караул республиканской гвардии из бывших преображенцев и семеновцев, и деловое рукопожатие министра промышленности Лихачева: «С возвращением, Владимир Ильич. Работы невпроворот, чертежи на столе».

Никаких арестов. Никаких слежек. Страна, еще три года назад стоявшая на краю пропасти, не просто выжила — она гудела, плавила чугун, электрифицировала волости и училась с какой-то яростной, ненасытной, поистине петровской жадностью.

Дверь в приемную распахнулась без доклада. Тяжелые дубовые створки буквально ахнули о стену, и половицы под ковром глухо, протяжно застонали.

В кабинет шагнул Петр.

Он только что явился с Витебского вокзала, прямо из курьерского поезда. Широкое форменное пальто темно-зеленого сукна было расстегнуто, под ним темнел пиджак без петлиц и рубашка из простого полотна. Ни золотых эполет, ни царских вензелей. Лишь на лацкане поблескивал эмалевый значок члена Всероссийского центрального исполнительного комитета. В правой руке президент Российской республики держал неизменную тяжелую дубовую трость с латунным набалдашником, а под мышкой левой руки сжимал объемистую кожаную папку с торчащими чертежными синьками.

Заполнив собой весь дверной проем, Петр стянул с головы пыльную фуражку, тряхнул длинными волосами с густой сединой и шумно, по-хозяйски втянул носом воздух кабинета.

— Здорово, министр! — прогремел голос такой сокрушительной, колокольной мощи, что графин с водой на столе Ленина тонко звякнул о поднос. — Ну что, обживаешься на казенных харчах? Не жмет кресло?

Ленин шагнул навстречу вошедшему — и его цепкая, сухощавая ладонь утонула в мозолистой клешне первого императора и первого президента. Взгляды их скрестились: прищуренные, монгольские, бритвенно-острые глаза теоретика революции и круглые, навыкате, горящие неукротимой первобытной волей очи строителя империи.

— Здравствуйте, гражданин Романов, — с легкой картавинкой, спокойно и веско отозвался Ленин. — Кресло не жмет, потому как рассиживаться в нем некогда. С приездом из Первопрестольной. Как пути?

— Пути кладут, — Петр тяжело опустился в предложенное кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом, бросил трость к ножке стола и с наслаждением вытянул длинные, обутые в юфтевые сапоги ноги. — Вторые пути от Тулы к Харькову сомкнули на прошлой неделе. Англичане зубами скрипят, палки в колеса совать пытаются, а руда с Кривого Рога на Путиловский уже без перегруза катит… Ты мне зубы не заговаривай, Владимир Ильич. Шляпников сказывал, ты всю ночь над плановыми росписями сидел. Показывай цифирь!

Ленин мгновенно преобразился. Вся светская ирония слетела с него; он придвинул стул вплотную к столу, распахнул объемистую картонную папку и положил перед Петром сброшюрованные листы, испещренные колонками цифр, графиками и диаграммами.

— Вот, извольте видеть, Петр Алексеевич. Черновые наметки Государственного общехозяйственного плана на пятилетний срок. Мы с Глебом Кржижановским и профессорами Политеха свели баланс.