Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна

— Это фарс! — надломленным полушепотом бросал Керенский жавшимся вокруг него думским журналистам. — Это узурпация! Революция сверху — худшая форма деспотизма! Нас лишают исторической роли! Армия, рабочий класс, вся демократическая общественность готовили падение режима, мы вели нацию к свободе… А теперь монарх сам снимает корону, швыряет ее в лицо Думе и намерен назначить самого себя вождем республики? Это же… это бонапартизм!

— Потише, Александр Федорович, — сухо, сквозь зубы бросил проходивший мимо председатель Военно-промышленного комитета Гучков. — «Бонапартизм»… Вы бы в окно глянули. Там два полка семеновцев и преображенцев стоят с примкнутыми штыками. И пулеметы у них не игрушечные. Не нравится — выйдите на площадь и скажите им и выборгским слесарям, что царь-плотник вам не по вкусу. Они из вас за пять минут чучело сделают.

Керенский нервно затушил окурок в хрустальной пепельнице, пальцы его мелко дрожали:

— Но ведь… председателем Временного правительства планировали избрать князя Львова! Мы согласовали состав кабинета с общественными комитетами!

— Забудьте про Львова, — отрезал Гучков, поправляя галстук. — Львов хорош земские лазареты инспектировать. А там, — он ткнул пальцем в сторону центрального входа, — идет человек, который вчера пруссаку хребет переломил. Извольте голосовать, Александр Федорович.

Двери в зал заседаний распахнулись с сухим щелчком. Гул в зале не просто стих — он оборвался, словно перерезанный бритвой.

По центральному проходу шел Петр.

На нем не было ни регалий, ни погон. Простой, глухо застегнутый темно-зеленый сюртук контр-адмирала, того же цвета брюки, ботинки вместо сапог. В правой руке — неизменная трость. За ним, чеканя шаг, шел поручик Воронов в полевой шинели, державший в здоровой руке три тонкие папки серого картона.

Отрекшийся император поднялся на трибуну. Родзянко поспешно отступил в тень президиума, согнувшись в неловком поклоне.

Петр положил трость на трибуну, оперся на полированное дерево обеими ладонями и окинул зал тяжелым, немигающим взглядом. Никакой театральности. Никаких поклонов собранию.

— Здорово, господа граждане, — низкий, вибрирующий бас Петра разнесся под сводами Таврического дворца, отчего стекла в окнах мелко задрожали. — Короны больше нет. Титулы дворянские сдайте в архив. Начинаем строить дом заново.

Он повернулся к Воронову:

— Давай первый лист.

Поручик подал бумагу. Петр развернул ее, прищурился:

— Декрет первый. О земле. Все земли помещичьи, удельные, кабинетские и монастырские со всеми угодьями, лесами и водами объявляются общенародным достоянием Государства Российского. Без всякого выкупа. С сим днем крестьянские недоимки, выкупные платежи и арендная кабала отменяются навечно. Земля передается в пользование волостным земельным комитетам для раздачи тем, кто на ней трудится своим горбом. Наделы резать по едокам и тягловой силе. Кто с оружием в руках на фронте воевал — тем первоочередной надел и казенная ссуда на инвентарь. Земельным спекулянтам и скупщикам — каторга с конфискацией.

В зале кто-то из правых депутатов-землевладельцев глухо, жалобно охнул, но выкрикнуть протест не посмел никто: за спиной Петра, у дверей президиума, застыли два преображенских гренадера с винтовками на плечах, а в дверях стояли выборные от рабочих комитетов, прозрачно намекая, на какие именно силы опирается бывший император.

— Декрет второй, — продолжал царь-реформатор, не меняя тона. — О народном просвещении. Держава без грамоты ныне — слепой колосс. Посему устанавливается всеобщее обязательное семилетнее обучение для всех детей обоего пола от семи до четырнадцати лет за казенный кошт. Все сословные гимназии и лицеи открыть для детей рабочих и крестьян. При каждом крупном заводе учредить высшие ремесленные училища и технические институты. Профессорам и учителям жалованье удвоить, приравняв их службу к воинской по первому разряду. Кто посмеет дитя в школу не пустить ради корысти — штраф пудовый, а при повторении — суд волостной.

Петр отложил второй лист и взял третий — самый исписанный, с десятками поправок.

— Декрет третий. О промышленности и национализации станового хребта хозяйства. Слушать со всем вниманием, господа капиталисты.

Царь обвел зал колючим взором:

— Все железные дороги, мосты, подвижной состав, пароходства на великих реках и морской флот переходят в полную и неделимую собственность державы. Вся горная добыча: уральские железные рудники, уголь, нефть, цветные металлы и селитряные копи — из частных рук изымаются в казну без остатка. Военные заводы — орудийные, пороховые, патронные, броневые и судостроительные верфи — объявляются казенными заводами первого разряда.

Петр поднял палец:

— Мелкие мастерские, кожевенные, текстильные, мануфактуры легкие и торговлю припасами оставляю в частных руках. Трудитесь, наживайте прибыль честным промыслом. Но на каждом предприятии с числом рабочих свыше двадцати душ вводится казенный надзор и выборный Рабочий комитет! Рабочему люду — восьмичасовой рабочий день, как обещано, казенные лазареты, страхование от увечий и пенсион по старости. Кто из заводчиков станет брак гнать или рабочую копейку воровать — завод отберу в пользу государства за один час, а самого хозяина отправлю токарем на рядовой оклад!

В зале стояла мертвая тишина.

Ни один социал-демократический манифест, ни одна теоретическая программа марксистов не заходила так далеко в реальном переустройстве общества. Петр не строил абстрактный коммунизм — он железной рукой внедрял классический государственный капитализм с началами социальной брони для народа. Вся становая жила экономики — транспорт, сырье, энергетика и тяжелая индустрия — замыкалась на единый государственный узел управления, а мелкий и средний частник получал свободу маневра для насыщения рынка товарами и продовольствием.

— Для управления державой в переходное время, — закончил Петр, сгребая декреты в карман сюртука, — Думе предлагается утвердить состав Временного правительства. На пост председателя оного Правительства и Верховного комиссара обороны и хозяйства Государства Российского предлагаю свою кандидатуру — гражданина Петра Романова. Товарищами председателя — от армии генерала Алексея Брусилова, от промышленности генерала Алексея Маниковского, от рабочих комитетов — слесаря Александра Шляпникова. Возражения есть?

Зал онемел. Милюков медленно, механически поднял руку за утверждение. За ним потянулись руки октябристов, трудовиков, социал-демократов. Против не проголосовал никто.

Через сорок минут Петр спускался по мраморной лестнице Таврического дворца. В вестибюле его догнал взмыленный поручик Воронов с папкой свежих шифровок, которые ему только что доставил один из секретарей военного министерства.

— Государь… то есть, господин председатель! Петр Алексеевич! Донесения из Берлина и Лондона! Кайзер подписал протокол о капитуляции! Союзники требуют немедленного созыва мирного конгресса в Париже!

Петр остановился у широкого окна, выходившего в Таврический сад, где облетали золотые кленовые листья. Оперся на трость, тяжело перевел дыхание. Взгляд царя был устремлен не на дипломатические бланки. Воронову показалось, что Петр смотрел в будущее с такой холодной, беспощадной трезвостью, какой не знал ни один современный политик Европы.

— Парижский конгресс… — глухо проговорил бывший император, и желваки на его скулах вздулись. — Шельмы-союзнички бумажки писать будут. Думают, коль немца свалили — можно на печи спать да пироги делить. Не выйдет, Андрей.

Он резко повернулся к молодому офицеру, положив ладонь ему на плечо:

— Почивать на лаврах нам никто не даст. Запомни это крепко, поручик. Англичанин и француз нам сей виктории вовек не простят. Мы у них Проливы увели, Кенигсберг под корень срезали, из банковской петли выскочили. Они сейчас залижут раны, накопят золота — и через двадцать, от силы через тридцать лет пойдут на нас новой войной. Куда более страшной, моторизованной, железной.