Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна

Николай Александрович счастливо, широко улыбался, приветственно помахивая белой замшевой перчаткой ликующему народу. Глаза последнего самодержца сияли чистым, почти детским восторгом: кошмар миновал, позор японской кампании был смыт величайшим триумфом в современной истории династии, империя стояла в зените славы.

— Поглядите, Петр Алексеевич… — взволнованно прошептал Николай, тронув предка за рукав. — Народ славит нас! Какая мощь… Какое великое единство престола и земли!

Петр не улыбался.

Его лицо под козырьком офицерской фуражки казалось высеченным из серого финляндского гранита. Глаза смотрели поверх голов ликующей толпы — туда, за Неву, где над заводскими трубами Выборгской стороны клубился тяжелый, маслянистый дым мартенов.

Он слишком хорошо знал анатомию народных бунтов и цену царской славы. Петр видел то, чего не замечал ослепленный победами потомок: рабочие дружины стояли на площади сомкнутыми, дисциплинированными колоннами. На лацканах пиджаков приколоты красные банты. Они славили не династию Романовых, а победу собственного труда и требовали обещанной земли, школ и законов.

Тяжелая балконная дверь тихо скрипнула. Из полумрака парадной залы на балкон неслышно скользнул лейб-медик Боткин. Лицо доктора было серым от усталости.

Николай обернулся, улыбка на его лице мгновенно угасла:

— Евгений Сергеевич? Что там?.. Алеша?

Боткин подошел вплотную, низко опустив голову, чтобы слова не долетели до стоявших в зале адъютантов:

— Приступ, Ваше Величество. Острейший приступ гемоартроза правого локтевого сустава и забрюшинное кровоизлияние.

Николай пошатнулся, словно получил удар в грудь:

— Но как же… Ведь в Крыму… Ведь он бегал! Он рубил лозу шашкой!

— В Крыму было сухое солнце и морской покой, государь, — тихо, но беспощадно произнес врач. — А здесь — балтийская гниль, сырость и сквозняки. Отрок вчера споткнулся на ковре в детской, задел локтем дверной косяк. Малейший разрыв капилляров… Температура под сорок. Мальчик кричит от невыносимой боли. Мы обложили сустав льдом, ввели камфару, но…

Боткин поднял на Николая глаза, полные безнадежного профессионального отчаяния:

— Государь, вы должны смотреть правде в лицо. Я обязан сказать это вам обоим. Чудес в биологии не бывает. То, что произошло летом — было лишь временной, счастливой ремиссией на фоне молодого роста и крымского тепла. Но гемофилия заложена в самой структуре его крови, в дефекте сосудистой ткани. Она неизлечима в принципе. Медицина двадцатого века здесь бессильна.

Доктор перевел взгляд на окаменевшего Петра:

— Так будет всегда, Ваше Величество. Месяц покоя — и два месяца страшных мук. Любое падение, любая случайная царапина при бритье в юности, малейший ушиб грозят отроку гибелью от внутреннего кровотечения. Он никогда не сможет сесть на боевого коня. Он не сможет выдержать тяжести царской короны и государственных трудов. Каждый прожитый им день будет подвигом и пыткой.

Николай бессильно опустил руки. Праздничный шум площади, звон колоколов и крики «Ура!» в одно мгновение превратились для него в далекий, бессмысленный, мертвый гул.

Он повернулся к Петру. В глазах царя плескалась немая, черная, леденящая душу тоска:

— Петр Алексеевич… Что же это? Значит… все зря?

Петр медленно подошел к балюстраде балкона. Оперся обеими руками о решетку, глядя вниз, на ликующий город.

Перед его мысленным взором встала свора великих князей, жадно ожидавших в своих загородных дворцах кончины больного отрока. Пьяница Мишка, интриган дядя Николаша, надутый пустомеля Кирилл Владимирович, готовый хоть завтра нацепить красный бант ради захвата престола… Вся эта выродившаяся, заплесневелая романовская порода, не способная удержать в руках даже собственную честь, не то, что громаду спасенной державы.

Старшая мужская ветвь рода пресекалась на несчастном, истекающем кровью ребенке. Наследника не было. Корабль, который он вырвал из ледяной пучины и провел сквозь шторм мировой бойни, был спасен от внешнего врага. Но старый руль был сломан в щепы самой природой.

Решать надо было сейчас. Не медля ни минуты.

Петр шумно, со свистом втянул ноздрями влажный невский воздух, пахнущий угольной гарью и ладаном, и вполголоса — так, чтобы слышал один лишь Николай — произнес:

— Не зря, Николка. Россия жива. Заводы дымят, армия сильна, враг повержен в прах. А порода наша… — великан скривил губы в горькой, страшной усмешке: — Порода наша свое отжила, парень. Сгнила ветвь. Значит, надобно успеть…

— Что, Петр Алексеевич? Империя, кою вы учредили…

— Империя, кою я породил, только что померла, — с тихим надрывом сказал Петр. — Вот здесь, на этой самой площади. Но Россия — жива.

— Переучреждение, — догадался Николай. — Однако в какой форме? Не демократию же по американскому образцу…

— А у нас выбора нет, Николка. Коли в корону вцепимся, нас с нею вместе и похоронят. Та силища, что немцу нынче хребет сломала, необорима. Значит, нам с тобою только одно остается: надеть красные банты и трудиться во славу Отечества — кто как может.

— Немыслимо, — с ужасом прошептал Николай, опасливо оглянувшись — не слушает ли кто. — Это противно всему, что вы делали… тогда.

— «Тогда» было двести лет назад, — отчеканил Петр, и в голосе его не было ни тени сомнения, ни жалости к ветхому венцу. — Тогда я бояр да мужиков за бороды драл, чтоб силой на верфь загнать, а нынче народ сам к станку встал и зубами победу вырвал. Вырос он, народ, ума-разума набрался, силу свою почуял. Не тот уже неразумный да дремучий, что при мне был… Слышишь, как гудит? Сие не холопы на коленях милости вымаливают, а хозяева земли голос пробуют. Упустим сей миг, — и они нас на штыки подымут, костей не соберем. А возглавим — выкуем державу, равной которой свет не видывал.

— И… отречение? — с трудом разлепив онемевшие губы, выдавил Николай. В серых глазах застыла последняя боль утраты прежней жизни. — Учредительное собрание? Республика?..

— Назови хоть республикой, хоть союзом вольных артелей, дурья твоя башка! — Петр неожиданно хохотнул и с силой хлопнул потомка по плечу. — Суть не в вывеске, а в основе! Заводы — державе да рабочим кумпанствам, земля — пахарям, совет выборных от полков и цехов — во главу угла. А мы… Дел невпроворот. Пусть не царями, но жить и трудиться будем, Николка.

— Но что, если вы ошиблись, Петр Алексеевич? — испуганно зашептал Николай, усиленно удерживая на лице благообразную маску монаршей радости от победы. — Нас попросту переедет поезд истории и не заметит помехи.

— Ошибся? — еще шире улыбнулся Петр. — Гляди, Николка. Гляди и учись, покуда я жив.

Он обвел взглядом запруженную людьми площадь, флаги, транспаранты. Петроград ждал слова. Его слова. Петр поднял руку, жестом призывая к тишине, и люди на площади постепенно утихли.

— Слушай, земля русская! — громовой голос Петра раскатился над Невой, заставив притихнуть стотысячную толпу. — Не цари ныне викторию справили и не генералы в золотом шитье! Вы ее справили! Солдат в окопе мерзлом, мастер у мартена огнедышащего, баба у печки бессонная — вы вражине хребет переломили! А я… что я? Я только топором махать горазд да воров за чубы драть. Я лишь знаменем был в ваших руках, тараном чугунным, коим вы беду сокрушили! Хозяева вы сей земли отныне и до века! Виват народу-победителю! Виват России!

За чугунной балюстрадой балкона рев площади достиг апогея. Стотысячное людское море забурлило, вздымая к небу тысячи сжатых кулаков и фуражек. Сентябрьский балтийский ветер рвал кумачовые полотнища: рядом с черно-желто-белыми штандартами над монолитными колоннами выборгских литейщиков и гвардейцев колыхались алые транспаранты с яростными белыми буквами: «Слава Царю-плотнику!», «Земля и броня!», «Вся власть трудовому народу!».

Грохот кавалергардских оркестров тонул в ликующем набате сорока петроградских соборов и тяжелых победных гудках дредноутов со стороны Морского канала. Заходящее осеннее солнце било в гранит Александровской колонны, заливая площадь густым, багровым светом — цветом раскаленной мартеновской стали, пепла сгоревшей старой империи и зари небывалого, грозного века.