Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна

— Понял? — едва балконные двери закрылись и отсекли от них гул празднующей победу толпы, предок обратил на потомка острый, как хирургический скальпель, взгляд.

— Понял, — удрученно кивнул Николай. — Что ж, вы правы. Наденем красные банты. Но как вам, человеку из прошлого, все это удалось?

— Умей время чуять, Николка. Тогда в любой эпохе своим станешь.

Эпилог

Эпилог

Интерлюдия XXIV века: Закон разорванной пуповины

Световое веретено в центре голографического колодца сектора темпоральных интервенций больше не мерцало.

Оно застыло. Свечение квантового вектора переменилось: вместо зыбкого, нервно пульсирующего сапфирового марева в трехмерном поле теперь вращался монолитный, тугой жгут ослепительного золотисто-янтарного цвета. Силовые линии хронопотока, ветвившиеся еще неделю назад хаотическими капиллярами, спаялись в плотный поток.

Академик Воронцов-Валевский сидел в операторском кресле, положив подбородок на сцепленные поверх трости пальцы. Сквозь призмы аналитических очков старик наблюдал за бегущими строками системного протокола:

ИНДЕКС САМОСОГЛАСОВАННОСТИ: 1,0000 (АБСОЛЮТНЫЙ).

БИФУРКАЦИОННЫЙ СДВИГ: СВЕРШИЛСЯ.

ТОЧКА НЕВОЗВРАТА: ПРОЙДЕНА 1 СЕНТЯБРЯ 1915 ГОДА В 12:00 ПО СТАНДАРТНОМУ ВРЕМЕНИ СОБЫТИЯ.

КАУЗАЛЬНАЯ СВЯЗЬ С МАТЕРИНСКИМ КОНТИНУУМОМ: РАЗОРВАНА.

ДИНАМИЧЕСКАЯ АВТОНОМИЯ ВЕТВИ: 100%.

Шлюзовая бронедверь зашипела, пропуская двоих конвойных в экзоскелетах службы внутренней безопасности. Между ними, спотыкаясь о порожек, вошли Максим и Лиам.

Оба выглядели так, словно их три недели полоскали в гидропонном сепараторе. Лица серые, пальцы с въевшейся грязью под ногтями, волосы всклокочены, форменные комбинезоны третьего класса пропахли едким аммиачным духом коллектора «Тихо Браге». Максим сутулился; Лиам мелко, противно вздрагивал при каждом щелчке реле.

— Стоять, гении, — не оборачиваясь, бросил Воронцов-Валевский.

Конвойные замерли у порога. Операторы замерли, боясь дышать.

— Знаете, что это такое? — академик медленно указал концом трости на золотой монолит.

— Новая… хроноструктура, Аркадий Семенович, — сипло, сорванным от пыли голосом выдавил Максим. — Вектор стабилизировался.

— Он не просто стабилизировался, олух. Он отделился. Пуповина лопнула. Та реальность набрала такую колоссальную историческую плотность, что выдавила сама себя из нашего причинно-следственного кармана. Она больше не зависит от нашего квантового моста. И, что для вас особенно прискорбно, она больше ни на одну пикосекунду не зависит от ваших драгоценных организмов.

Лиам судорожно сглотнул:

— То есть… если мы сейчас…

— Если вы сейчас оба разобьете свои дурные лбы о полимерный настил, той ветви будет глубоко плевать, — ласково закончил директор. — Она продолжит жить, воевать, строить заводы и перекраивать континент. Ваш аватарный контур растворился. Петр стал полноправным хозяином своего нового мира.

Академик медленно развернул кресло, оглядывая лаборантов с холодной, брезгливой жалостью:

— По уставу Трибунала темпоральной безопасности мне следовало бы прямо сейчас запаковать вас в герметичные контейнеры и отправить первым же грузовым челноком на рудники Квавара или Седны. Лет на сорок. Чтобы вы там в темноте и тяжелых скафандрах радиоактивный шпат ковыряли до седых бровей. И поверьте, комиссия единогласно проголосовала бы за.

Лиам зажмурился, вжав голову в плечи. Максим побелел.

— Но Ученый совет принял другое решение, — сухо продолжил Воронцов-Валевский. — Вы остаетесь в Институте. Допуски аннулированы. Научные степени стерты из реестра. Будете числиться младшими техниками нулевого ранга в секторе утилизации отходов аппаратного зала. Начнете новую карьеру с мытья кабельных каналов и чистки вакуумных насосов. С самого нуля. А дальше — посмотрим на ваше поведение.

Старик встал, оперся на трость и подошел к застывшим парням вплотную. Его колючий старческий взгляд буравил их переносицы:

— И запомните на всю оставшуюся жизнь: за эту неслыханную милость вы должны на коленях благодарить не меня и не Совет. Вы должны молиться на живой результат собственной хулиганской выходки. На Петра Алексеевича. Потому что этот бешеный царь там, в своем двадцатом веке, умудрился за полгода сотворить такое историческое чудо, которое спасло от коллапса не только его мир, но и нашу исследовательскую программу. С глаз моих вон. На склад за ветошью. Шагом марш.

Конвойные подтолкнули онемевших от облегчения недоумков в спины. Бронедверь захлопнулась, отрезая прошлую жизнь двух лаборантов, а на центральном экране продолжал гореть золотом новый, непокорный, живой двадцатый век.

Часть I. Переучреждение земли русской

Утро 3 сентября 1915 года в Петрограде выдалось стылым, умытым косым балтийским дождем, но Невский проспект бурлил так, словно под каменные плиты мостовой подвели пар высокого давления.

Газетчиков осаждали десятки и сотни людей. Мальчишки в засаленных картузах даже не успевали выкрикивать названия — пачки экстренных выпусков «Нового времени», «Русского слова», думской «Речи» и большевистской «Правды» вырывали из рук с хрустом, бросая в карманы и картузы разносчиков серебряные гривенники и даже рубли. Люди сбивались в плотные, взбудораженные круги под зонтами, у чугунных тумб фонарей, прямо на подножках застывших трамваев. Офицеры с золотыми погонами читали через плечо путиловских литейщиков; чопорные дамы в боа то и дело роняли на асфальт или брусчатку муфты, не в силах оторвать взгляда от гигантских, набранных жирным плакатным шрифтом заголовков первой полосы.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

ОБ УПРАЗДНЕНИИ САМОДЕРЖАВНОЙ МОНАРХИИ, СОСЛОВНОГО СТРОЯ И О ПЕРЕУЧРЕЖДЕНИИ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА

Текст манифеста, подписанный двумя императорами — первым и последним, — не оставлял камня на камне от двухсотлетнего фасада империи:

'…Объявляем всем верным подданным Нашим: волею Нашей признаем, что бремя венца царского и сословное разделение народа Российского отныне преградою стали ко вящему величию и спасению Отечества.

Посему монархическое правление в России сим объявляем упраздненным. Сословия дворянское, купеческое, мещанское и крестьянское со всеми титулами, чинами и привилегиями отменяются, а устанавливается единое для всех звание — Гражданин Государства Российского.

Вся полнота власти впредь до созыва всенародного Учредительного собрания возлагается на Временное правительство обороны и труда. Сим повелеваем: Государственной Думе собраться сего числа для утверждения состава оного…'

Ниже стояли две факсимильные подписи, словно соединившие разорванное кольцо времен: широкая, клиновидная, рвущая плотную бумагу скоропись — «Петер», и аккуратный, застывший росчерк — «Николай».

…В Таврическом дворце стоял такой табачный угар, что электрический свет Белого зала казался желтым, маслянистым туманом.

Депутаты Прогрессивного блока, кадеты, трудовики, правые монархисты и меньшевики не сидели на местах — они метались по проходам, сбиваясь в орущие кучки, яростно размахивая свежими оттисками манифеста. Лидер кадетов Павел Милюков, стоя у колонны, нервно протирал пенсне дрожащими пальцами, на которых виднелись чернильные пятна. Председатель Думы Михаил Родзянко, багровый, расстегнувший крахмальный воротник сюртука, бессильно колотил деревянным молотком по подставке:

— Господа депутаты! Умоляю… Во имя спасения порядка! Повестка дня чрезвычайная!..

Но никто не слушал.

В кулуарах, за тяжелыми портьерами Екатерининского зала, нервно дымил папиросой тридцатичетырехлетний присяжный поверенный Александр Федорович Керенский. Его бледное лицо с острым носом выражало что угодно, только не радость от происходящего; новенький темно-коричневый френч полувоенного покроя, спешно заказанный у лучшего столичного портного для роли «народного трибуна», казался теперь нелепым маскарадом.