Эксперимент вне расписания (СИ) - Горелик Елена Валериевна
— Чего столбом застыл? — негромко, уже без прежнего лающего рыка спросил Петр. — Сядь. Вон то кресло волоки.
Воронов молча подцепил здоровой рукой тяжелое кожаное кресло, пододвинул его вплотную к изголовью койки и сел, расправив плечи.
Царь долго разглядывал офицера. Взгляд его скользил по выцветшему сукну лазаретного белья, по острому кадыку, по темным теням под глазами — следам окопной бессонницы, которую Петр знал слишком хорошо. Сам десятки ночей провел на сырой земле у костров, слушая, как стонут раненые под Нарвой и Лесной.
— Семеновец, значит… — уже тише, почти задумчиво проговорил царь. Он пошевелил пальцами на одеяле, словно ощупывая невидимую рукоять палаша. — Помнишь, выходит, корень? Не забыли полк?
— Грех забыть, Ваше Величество, — ровно ответил Воронов. — В офицерском собрании портреты ваши в полный рост. На знаменах — ленты за два века побед. От Кожухова до нынешней кампании.
Петр усмехнулся — горько, одними уголками потрескавшихся губ:
— «Побед»… А сам сидишь перебитый. В двадцать с лишком лет плеть вместо десницы. Пулеметная команда, говоришь? Что за штука такая — пулемет? Слыхал я сквозь бред, доктора толковали, да толком не уразумел. Картечный заряд по-нашему?
— Нет, государь, куда страшнее, — Воронов чуть оживился, заговорил сухо, как привык докладывать в штабе батальона. — Механический станок системы Хайрема Максима. Стреляет со скоростью шестьсот пуль в минуту. Автоматика работает за счет отдачи ствола. Водяное охлаждение в кожухе. Покуда ленту подаешь да гашетку жмешь — косит все живое на полторы версты. Рота на пулемет выйдет — за две минуты ляжет ковром. Ни единой душе не подняться.
Петр слушал не шевелясь. Его темные глаза жадно расширились — так загорался он когда-то в Голландии, когда тамошние плотники показывали ему новый способ крепления бимсов к шпангоутам. Природный инженерный ум вспыхнул мгновенно, отодвигая немощь плоти.
— Шестьсот в минуту?.. — прошептал он, и пальцы его сжались. — С одного ствола? Без порохового дыма на полверсты кругом?
— Порох бездымный, Ваше Величество. Пироксилиновый. От него только марево дрожит над бруствером.
— И за счет своего же удара затвор ходит? Сам гильзу вон, сам патрон из ленты в патронник?
— Так точно. Зубчатый барабан и замок с кривошипом. Механика безупречная, если зазоры чисты, и вода в кожухе не выкипела.
— Ай да немцы… — с невольным восхищением выдохнул царь. Но тут же нахмурился, впиваясь в Воронова: — Так коли у тебя такая адская машина в руках была — чего ж ты людей положил? Чего роту не сберег?
Воронов не отвел взгляда. Лицо поручика застыло, челюсти сжались так, что под кожей обозначились желваки.
— Патронов не было, государь. По две ленты на ствол в сутки. Немцы нас двенадцать часов кряду тяжелым калибром месили — земля кипела, окопы в могилы осыпались. А потом цепями пошли. Густо, в рост. Мы первые ленты расстреляли — стволы раскалились, кожухи парят. А дальше — тишина. В подсумках шаром покати. Телеграфируем в штаб дивизии: «Дайте патронов, держим мост». А оттуда ответ: «Экономьте припасы, подвоза не будет, склады пусты». Вот и вся механика. Брали винтовки за стволы — и врукопашную. Против штыка с гранатой.
Петр молчал. Он медленно откинулся назад на подушку, тяжело дыша через нос. Маска свирепого, громоподобного монарха, привыкшего крушить все вокруг дубинкой, вдруг начала трескаться. Воронов увидел, как дрогнули веки исполина. В глубине этих страшных глаз плеснуло не бешенство — там открылась бездонная, вековая усталость человека, который слишком хорошо знал проклятую беду, о которой говорил поручик.
— «Подвоза не будет»… — тихо, с глухой яростной скорбью повторил Петр. В голосе его не было крика — была лишь стылая горечь. — Знакомо. Господи Боже мой, как знакомо… Под Прутом, в одиннадцатом году, турки нас в кольцо взяли. Жара, воды нет, сухари червивые, пороха на три залпа осталось. Вместо подмоги — орава голодных оборванцев с луками да стрелами… А в тылу — сенаторы ручки белые греют. Шереметев плачет, Меншиков обозы делит, а кругом степь да янычары…
Царь прикрыл глаза. Лицо его осунулось, сделалось серым, как мокрый холст.
Перед мысленным взором Воронова на миг исчез полубог с медного коня. Остался старый, израненный солдат. Человек, которого всю жизнь окружали воры, льстецы и двуличные люди. Тот самый Петр, которого под конец дней предали самые близкие, растоптав последние крохи человеческого тепла в его и без того промерзшей душе.
Он ведь умирал тогда в страшном, ледяном одиночестве. Вокруг шептались временщики, деля власть у еще дышащего тела, а он глядел в балдахин над смертным одром и знал: дело его повисло на волоске.
И вот теперь — проснулся здесь. Почти через двести лет. А болезнь та же.
— Значит, и ныне воруют? — спросил Петр, не открывая глаз.
— Не то, чтобы воруют, государь… — Воронов вздохнул, подбирая слова. — Хуже. Беспечность. Канцелярщина. На заводах снаряды заказывают частникам, те дерут втридорога и сроки срывают. Генералы в штабах по старинке воюют, маневрами и парадами мыслят. Думают, раз солдат русский терпелив — он и голыми руками немца заломает. А немец — он машиной давит. Заводом. Фабрикой.
Петр открыл глаза. В них уже не было сумасшедшего блеска горячки. Был ясный, холодный, бритвенно-острый ум государственного человека.
— Война заводов… — медленно произнес царь. — Не полков — мануфактур. Кто больше чугуна выльет да пороху сварит, тот и верх возьмет. Так?
— Так точно, Ваше Величество. В точности так.
Петр повернул голову и внимательно, долго посмотрел на Воронова. Теперь он смотрел на поручика не как самодержец на безымянную пешку, а как старый капитан смотрит на толкового мичмана, с которым вместе хлебнул соленой воды.
— Грамотен ты, Андрей. Где учился?
— В Пажеском Его Величества корпусе, государь. Затем — Офицерская стрелковая школа в Ораниенбауме.
— Языки знаешь?
— Французский свободно. Немецкий — со словарем технические статьи читаю. Артиллерию и фортификацию изучал основательно.
— Вот что, поручик, — Петр чуть приподнялся на локте, не обращая внимания на предупреждающий укол в зашитом животе. — Рука твоя высохла — это беда, да не приговор. У меня в Сенате половина с двумя руками сидели, а пользы от них всех меньше, чем от единой твоей культи, потому как в головах у них вместо мозгов труха да мокрицы. Мне башка твоя потребна.
Царь протянул свою тяжелую руку ладонью вверх:
— Будешь со мной. Не денщиком за табаком бегать. Глазами моими будешь и руками. Газеты сюда таскай. Все, какие в столице печатают — и казенные, и брехливые думские. Ведомости по заводам достань: сколько Путиловский льет, сколько Обуховский, сколько Сестрорецк винтовок дает. Карту театра войны — чтоб каждую версту с дорогами и рельсами видеть. Сумеешь достать?
Воронов на мгновение замялся:
— Достать-то сумею, государь… В штабе округа сослуживцы по полку сидят, не откажут. Но ведь… если узнают, кто требует…
Петр усмехнулся — на этот раз по-человечески тепло, с хитрецой, обнажив крепкие еще зубы:
— А ты не говори, кто. Скажи — для себя интересуешься, от лазаретной скуки. Дескать, контуженый семеновец от нечего делать в стратегию ударился. Посмеются — и дадут. А узнают… — царь сузил глаза, и в них снова сверкнула грозная тень Преображенского штыка, — пускай узнают. Николай-то в Царском сидит? Али в Ставке?
— В Царском Селе пока, Ваше Величество. Со дня на день в Могилев отбыть собирается, в Ставку.
— Ничего. Доедет до Могилева — вернется, — отрезал Петр. — Кровь романовская, да жидка стала, видать. Мягок государь. А на Руси мягкость за слабость почитают. Чуть узду отпустил — и понесла кобыла по кочкам…
Он шумно выдохнул, опустился на простыни и натянул шерстяное одеяло до подбородка. Дыхание его стало ровным, глубоким.
— Устал я, Андрей. Знобит еще немного. Дурман сей аптечный из башки не вышел.
Воронов встал, собираясь тихо удалиться, чтобы не тревожить больного.
Похожие книги на "Эксперимент вне расписания (СИ)", Горелик Елена Валериевна
Горелик Елена Валериевна читать все книги автора по порядку
Горелик Елена Валериевна - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.