Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

— Медведь, большой, взрослый, — мерно и спокойно ответил Ранд. — Других следов нет. Это его территория.

— Куда он двигается? — спросил Горм, подойдя сбоку.

— В предгорья, — мотнул головой Ранд на левую сторону долины, та медленно взбиралась вверх.

— Значит, заночуем по другую сторону, — скомандовал Горм. — Следи внимательно. В это время они агрессивны.

«В это время»? — подумал я. — Значит, вероятно, сейчас конец весны, когда у медведей гон. Хотя осенью, во время накопления жира к зиме, они тоже агрессивны. Но по деревьям не скажешь, что осень. Значит, первый вариант', — размышлял я, стараясь отвлечься от другой мысли.

Медведь. А в период верхнего плейстоцена на территории Западной Европы обитало несколько видов. Бурый — уже привычный, понятный, разве что немного больше современных. Пещерный — крупнее и массивнее бурого, и он как раз большой любитель горных регионов с изобилием пещер. Радует, что он был строгим вегетарианцем, правда, это не сильно спасало ситуацию. Был ещё короткомордый медведь — но он был распространён в Северной Америке, хотя и были спорные находки на Урале. Но это не Урал — тут два основных варианта.

— Медведь был бы хорошей добычей, — вдруг сказал Ранд, вставая. — Этот должен быть взрослым, но ещё не старым. Времени с зимы прошло много, сейчас он жирный, шкура хорошая, много мяса, — проговаривал охотник словно мысли вслух.

Но Горм, видимо, лучше меня уловил посыл:

— Нет, — твёрдо и кратко сказал он. — Идём. — И он сам шагнул вперёд Ранда.

Сови двинулся следом, а потом и я. Проходя мимо, я видел лицо Ранда: его губы сжались, глаза сверлили спину вождя. Он, казалось, был на пределе.

Не знаю уж, как он воспринял слова Горма — как трусость или сомнение в его силах. В любом случае он понял их неправильно. Человек — большой любитель слышать то, что он хочет слышать. Даже если это человек из позднего плейстоцена.

И пока мы шли, долина продолжала меняться у меня на глазах. Таяние в горах наполняло реки, и они разливались, создавая новые протоки и острова. Солнце будто становилось жарче. Нам даже пришлось снять часть шкур, чтобы не свариться под ними. Воздух уже гудел от насекомых, а небо прорезали клинья перелётных птиц, похоже, возвращавшихся на север.

Но даже на ходу я не собирался тратить время на одни только размышления, разбор психологических проблем и комплексов Ранда. Самым доступным из «полезных» дел было собирательство. И этим занимался не только я, но и все в нашей небольшой группе. Потому и остановки были чаще, что позволяло мне перевести дух и попользоваться дарами ледниковой эпохи. Пока остальные в основном заполняли мешки чем-то съестным — редкими весенними грибами, перезимовавшими ягодами и орехами, я собирал нечто более нетривиальное.

— Зачем ты её собираешь? — спросил как-то Сови. Я следил и видел, что он тоже постоянно поглядывает за тем, что я делаю. Вероятно, моя импровизация по использованию тысячелистника произвела неизгладимое впечатление. Поэтому он не выдержал, когда я в очередной раз собирал рукой паутину.

Пусть у меня и был некоторый запас сфагнума, если я хотел впечатлить ученицу травницы, нужно было иметь и другие аргументы. Так сама собой и сформировалась тактика по сближению с Уной: я пусть и не спец, но обладаю общими познаниями в области палеомедицины и этноботаники. Спроси меня про методы поздних периодов — буду мычать, а вот в плейстоцене ещё побарахтаюсь.

— Паутина лечит, — поднял я на него глаза. — Матушка умела ей лечить. Говорила, дух гнили и боли изгоняет, — молол я какую-то чушь. Выходило не так складно, как хотелось бы — ну не буду же я говорить про содержание в паутине веществ, подавляющих грибки и бактерии, или про то, что она в принципе куда стерильнее большинства материалов этого времени. — Когда отца ранил кабан две зимы назад, матушка накладывала много паутины. Говорила: одна нить слаба, сотня — сильнее камня. И со временем паутина отдала свой дух, и рана отца зажила, а она сама ушла, — продолжал я, надеясь, что он поймёт, о чём я. Ведь не секрет, что паутина — весьма крепкий материал при своей толщине. Но интереснее то, что белок паутины хорошо воспринимается человеческим телом и почти не отторгается, а паутина в ране сама со временем растворится.

— Дух паука — мудрый дух, — задумчиво сказал он, присаживаясь рядом. — Видит больше, чем многие. Больше, чем мы. — Он сделал паузу, смотря на мою ладонь, на которой повисла тонкая сеточка паутины. — Но знаешь, соколёнок: мудрый зверь — не всегда сильный зверь. А слабый зверь — мёртвый зверь. — Он встал и пошёл к своему тюку.

Я понял его намёк. Как бы умён я ни был, если я не стану сильнее физически — рано или поздно умру. Таковы были правила игры в этом мире. Либо ты, либо тебя.

Когда солнце начало клониться к горизонту, Горм резко свернул вправо, в сторону предгорий. Я уже нёс тюк, бывший у Белка, а он тянул волокуши. Догнал его и спросил:

— А почему мы свернули?

До того наш путь пролегал по подобию тропы и довольно близко к реке. Скорее всего, это был миграционный путь. И я даже смог определить один из следов — такой трудно спутать с кем-то ещё.

Чёткий, глубокий отпечаток высокого раздвоенного копыта. И размер не оставлял сомнений — это большерогий олень. Полтонны веса, размах рогов до трёх с половиной метров, а рост больше двух в холке. Невероятное существо. Он вымер где-то семь тысяч лет назад… точно, более верно будет — за пять тысяч лет до нашей эры. Ой, всё! В любом случае он, вероятно, мигрирует с зимних стоянок на лето в горы. И это уже точно сообщало, что сейчас примерно конец весны.

— Сегодня ночь в пещере. Хищники спускаются на охоту. Выше безопаснее, — просто отвечал он. Видимо, всё ещё не определился, как ко мне относиться. — Если не будет проблем, завтра к вечеру будем на стоянке.

Уже завтра вечером я встречусь с племенем. С Итой и Уной, с Вакой. Что-то у меня нехорошее предчувствие. Аж мурашки по спине пробежали.

— Слушай, — начал я, смотря вперёд. — А какой этот Вака из себя?

— Тебе не понравится, поверь, — прошептал Белк, не смотря на меня. — Он отец Ранда и воспитал его так же, как воспитали его. Только к этому у него уже неделю болит зуб.

М-да… Наверное, стоило учиться на стоматолога, сейчас бы очень пригодилось.

— А Ита?

— Ита… — тихо повторил Белк. — Она хорошая женщина. И она потеряла сына. И ещё не знает об этом. А когда узнает, тебе лучше проверять, что ты ешь и пьёшь. А ещё лучше — сразу бежать.

Ха-а… Ладно. Я всё понимаю. Они потеряли сына, и я единственный из тех, кого можно в этом обвинить. Идеальная мишень для вымещения боли и гнева. Нужно просто через это пройти. Вряд ли я когда-то избавлюсь от этого клейма в их глазах, но есть и другие люди. И что важнее — Уна.

— А ты можешь рассказать ещё… — я посмотрел на спину Горма, он был достаточно далеко впереди, а между нами ещё и шаман. — Про Уну, дочку Горма.

Белк резко дёрнул головой, широко раскрыв глаза.

— Откуда ты… — Дослушать я не успел.

Что-то ударило под колено! Я тут же упал. Тюк вылетел из рук. В боку резко заболело — рана вновь разошлась.

— Откуда ты знаешь, как зовут мою женщину⁈ — прорычал Ранд, нависая надо мной.

«Да вы издеваетесь⁈» — хотел завопить я, но вместо этого сказал:

— Я… я услышал от Горма. Просто спросил, — придумал я на ходу. Мало ли что мог Горм говорить.

Но Ранд не отошёл, его лицо исказилось ещё сильнее. Мне не стоило говорить о Горме.

Он занёс копьё. Я дёрнулся на него в попытке свалить на землю, но вмиг был прижат ногой к земле. Копьё дёрнулось.

— Ранд! Нет! — крикнул Сови впереди, наверное, услышав потасовку.

— Сдохни! — выплюнул он, уже ничего не слыша.

Я инстинктивно выставил перед собой руки в какой-то жалкой попытке избежать удара.

БАМ! Я услышал глухой удар. И, не убирая рук от лица, не ощутил боли.