Волкодав (СИ) - Риддер Аристарх

Прогресс, мать его. Дал людям возможность хранить еду неделями, но отравил их химией. Как всегда одной рукой даёт, другой забирает.

В продуктовом отделе я набрал всё необходимое. Картофель, пять крупных клубней, лук, морковь, овощи свежие, местные. Кусок говядины для жаркого, фунта полтора, мясник отрубил от большого куска, упаковал в белую бумагу, перевязал бечёвкой. Хлеб, масло, яйца, молоко, кофе.

— Отличный выбор, сэр, — сказал продавец, упаковывая покупки в бумажные пакеты с ручками из крученой бумаги. — Говядина первосортная, с фермы Джонсонов, забой вчерашний. Картошка с местных полей, сладкая. Будете довольны.

— Надеюсь, — улыбнулся я.

Цены были разумные. За всё заплатил два доллара двадцать центов — сумма, которая показалась бы огромной армейскому рядовому (доллар в день платят, тридцать в месяц), но была пустяком для владельца дома в богатом районе. За два доллара можно было купить пару рубашек или три-четыре дня питания для семьи из четырёх человек

Инфляция, мать её. Через сто лет эти же продукты будут стоить в десятки раз дороже. Хлеб за три-четыре бакса, молоко тоже, мясо — баксов по шесть-семь за фунт, если обычное. А зарплаты… да, вырастут тоже сильно, может, раз в сорок-пятьдесят.

Но ощущение будет такое, что жить стало дороже. Потому что расти будут не только цены на еду, но и на всё остальное — жильё, медицина, образование. Квартиру купить — это уже не три годовых зарплаты, а двадцать. Врача вызвать — не пара долларов, а сотни. Ребёнка в колледж отправить — не тысяча в год, а пятьдесят тысяч.

Математика бедности. Формально уровень жизни растёт, статистика показывает прогресс. А людям всё труднее концы с концами свести. Потому что деньги обесцениваются, а долги растут.

Загрузив пакеты в автомобиль, я тронулся в путь. Дороги в центре Детройта были неплохие, мощёные булыжником, с бетонными тротуарами. Движение оживлённое, но упорядоченное. Полицейские в синих мундирах на перекрёстках регулировали поток машин и пешеходов, свистели в свистки, махали белыми перчатками.

Светофоры только начинали появляться, их было штук пять на весь город. Большинство перекрёстков всё ещё контролировались живыми людьми. Работа нудная, но оплачиваемая. Через двадцать лет светофоры вытеснят этих копов, и они пойдут ловить настоящих преступников. Прогресс освобождает рабочие руки для более важных дел.

На углу Вудворд и Джефферсон-авеню как раз стоял такой светофор — один из первых в городе, установленный всего год назад. Двухсекционный, с красным и зелёным стеклом.

Удивительное дело. Вот сфктовор. казалось бы простая и всем привычная, стандартная вещь. А оказывается в начале они были двухцветные. Без жёлтого. То что кажется очевидной константой для людей будущего рождалось в муках и пробах.

Ладно, вот и мой зелёный свет. Я плавно тронулся с места, набирая скорость.

И тут справа, из-за поворота, на полной скорости выскочил ярко-красный автомобиль.

Кадиллак Roadster, низкий, спортивный, двухместный, явно дорогой. Модель этого года, блестит как новенький. Стоит не меньше трёх тысяч долларов. За рулём сидела молодая женщина в кожаной куртке и очках-консерваторах, и она, судя по всему, вообще не смотрела по сторонам.

Твою мать!

Столкновение было неизбежно. Физика, мать её, два тяжёлых объекта движутся навстречу, скорости большие, тормозной путь длинный.

Я резко вывернул руль влево, нажал на тормоза изо всех сил. Packard послушно свернул, резина заскрипела по булыжнику, но инерция была слишком велика, две тонны металла не остановишь мгновенно. Машину занесло, она выскочила на тротуар, люди шарахнулись в стороны с криками, и с глухим ударом Packard врезался в пожарный гидрант.

Гидрант, чугунная тумба с задвижкой, сломался под ударом, труба внутри лопнула, и из неё забил фонтан воды. Струя метра три высотой, вода хлещет во все стороны, прохожие визжат и разбегаются.

Но никто не пострадал, все успели отскочить. Слава богу. А то ещё наехал бы на кого, убил или покалечил. Хотя в Америке 1919 года наезд на пешехода это не автоматическая тюрьма, как в моём времени. Здесь ещё можно откупиться, особенно если ты из приличной семьи и у пешехода нет влиятельных родственников.

Кадиллак затормозил посреди перекрёстка, перегородив движение. Сзади уже сигналят, грузовик, два легковых автомобиля, конная повозка. Из Кадиллака выскочила девушка и направилась прямо ко мне быстрым, решительным шагом.

Первое, что я заметил, она была красива. Очень красива, несмотря на странный наряд. Короткие каштановые волосы, подстриженные по-мужски, прямо под Жанну д’Арк, мать её, или под Коко Шанель, что ввела моду на короткие стрижки. Ярко-зелёные глаза — не бледно-зелёные, а насыщенные, изумрудные. Правильные черты лица, точёный нос, высокие скулы, чёткая линия подбородка. Одета в кожаную куртку авиаторского типа поверх белой мужской рубашки, тёмные брюки, явно мужские, со стрелками и высокие сапоги для верховой езды.

Совсем не женская одежда. В 1919 году приличная дама носит платье до щиколоток, корсет, шляпку. А эта в брюках и куртке, как мужик.

Но фигура у неё была определённо женская, и никакая одежда не могла этого скрыть. Высокая грудь, тонкая талия, широкие бёдра, классические пропорции. Лет двадцать пять, может, двадцать шесть.

Суфражистка. Сто процентов. Борец за права женщин, за равенство, за право голосовать и водить автомобили, за всю эту прогрессивную херню.

В моём времени таких называли феминистками. Разница в том, что суфражистки 1919 года действительно боролись за реальные права — голосовать, работать, владеть собственностью, получать образование. Законы их ограничивали по-настоящему. А феминистки из моего времени уже имели все права, все возможности, но всё равно орали, что их угнетают. Вот и отличие, первые за дело бились, вторые, от нечего делать выступали.

— Вы что, ослепли? — закричала она, подбегая к моей машине и дёргая дверь. — Куда смотрели? Чуть меня не убили!

Голос звонкий, но не визгливый. Агрессивная интонация. Наглая. Привыкла, что все перед ней расступаются и извиняются.

Я выбрался из салона, отряхнул костюм от пыли. Проверил — цел, вроде. Машина помята спереди, но не критично.

— Простите, — сказал я максимально вежливо, с лёгким поклоном, — но это вы выскочили на красный свет, не глядя по сторонам.

— Ничего подобного! — она вскинула подбородок вызывающе, сняла очки-консерваторы, и зелёные глаза сверкнули. — Я ехала совершенно правильно! А вы — типичный мужлан за рулём, считаете, что дорога только для вас! Женщина за рулём — и сразу виновата, так?

Зелёные глаза сверкали от возмущения. Даже разъярённая, она была поразительно хороша собой. Злость шла ей — щёки порозовели, глаза заблестели, грудь вздымалась от учащённого дыхания.

Красивая девушка, привыкшая получать всё, что хочет. Папины миллионы, мамино обаяние и красота, модное образование, скорее всего, Вассар или Рэдклифф, там как раз таких штампуют. И теперь борется за права женщин, не понимая, что у неё прав больше, чем у девяноста процентов мужчин в этой стране. Негр рабочий с завода Форда имеет меньше прав и возможностей, болонка этой барышни. Но она об этом не думает.

— Послушайте, мисс…

— Доктор Кэтрин Морган, — отрезала она, выпрямившись во весь рост. — И не надо со мной сюсюкать! У женщин есть право водить автомобиль наравне с мужчинами!

Доктор. Значит, не просто богатая дурочка, а образованная богатая дурочка. И уж точно тут речь идёт не о медицине, будет еще такая фифа заниматься чем-то практическим. Доктор философии, наверняка — социология или политология. Диссертация про угнетение женщин и борьбу за права. Идеальная карьера для богатой суфражистки — можно бороться на словах, не пачкая рук

Ещё хуже, чем я думал. Образование делает дураков ещё увереннее в своей правоте.

К нам подошёл полицейский, высокий ирландец с рыжими усами и типичной ирландской мордой кирпичом. Лет сорока, с животом, явно любит пиво. Но глаза умные, внимательные.