Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

— Бросай железо, паскудники! — рявкнул Бурилом. — Руки на виду или всех сейчас на голову укоротим!

Старший дружинник — рослый, рыжебородый, в добротной кольчуге с медными бляхами — посмотрел на самострелы, пересчитал мужиков на «Нави» и сообразил быстро. Он медленно положил топор и щит на дно лодки. Остальные сделали то же самое.

— Вот так, — сказал Бурилом. — Умные мужики. Волк, забирай.

Волк перепрыгнул на рыбацкую лодью первым. За ним Клещ, Бугай, Бес. Рыжебородый стоял на коленях и когда Волк протянул руку к его кольчуге, дружинник дёрнулся и прохрипел:

— Не трожь! Это княжья кольчуга! За неё ответишь!

Волк не убрал руку. Наоборот, ухватил кольчугу за ворот и дёрнул вверх так, что рыжебородый мотнулся, как тряпичная кукла.

— Была княжья, — сказал Волк ему в лицо. — Стала наша. Снимай сам или я сниму вместе с кожей. Считаю до трёх. Раз.

— Ты за это…

— Два.

Рыжебородый стянул кольчугу. Бросил на палубу. Лицо у него было белое от ярости.

Остальные четверо задёргались. Один попробовал встать — Клещ надавил ему на плечо с такой силой, что мужика вжало обратно в доски. Другой сунулся к ножу, который не успели забрать, — Бугай наступил ему на руку сапогом и буркнул:

— Тихо, малой. Пальцы пригодятся. Грести же чем-то надо.

Раздевали быстро, деловито. Один из дружинников, совсем молодой, вцепился в свой шлем обеими руками и не отдавал:

— Батькин шлем! Не отдам!

Бес присел перед ним и посмотрел в глаза.

— Батька твой жив?

— Жив.

— Вот и радуйся. Шлем — железо, железо новое скуют. А голову новую не приделают. Но так и быть, не стану шлем забирать.

Когда с доспехами было покончено, остались сапоги. Рыжебородый, сидевший в одном исподнем, понял, к чему идёт, и побагровел.

— Сапоги не отдам! Это уже не война, а грабёж!

— Он и есть, — согласился Волк. — Вы грабежом и занимаетесь. В сапогах плавать неудобно, а вам сейчас плыть.

— Куда плыть⁈

— На берег. Вон он, — Волк махнул рукой в сторону дикого берега, заросшего буреломом. — Полсотни саженей. Доплывёте, мужики здоровые. А не доплывёте — ну, значит, не судьба.

— Ты что, рехнулся⁈ — рыжебородый вскочил на ноги. — Мы люди князя Глеба!!! Глеб за нас…

— Глеб за вас что? — Бурилом подошёл к борту «Нави» и посмотрел вниз на рыжебородого. — Войско пришлёт? На кого? На пустую реку? Нас тут нет, нас никто не видел, а вы пятеро голых мужиков, которые расскажут князю, что их на реке раздели. Князь вам за такой позор знаешь что сделает?

Рыжебородый задохнулся от злости.

Бес поднялся и хлопнул его по плечу.

— Ты вот что. Доплывёшь до берега, обсохнешь и топай к своему Глебу. Привет ему передай от вольной ватаги. И скажи — если его псы на нашей реке ещё раз мужиков тронут, мы его с нашим Кормчим познакомим. А Кормчий у нас злющий и изобретательный страшно. Вам места не хватит на реке, если его разозлите.

На палубе «Нави» загоготали. Клещ ржал, хлопая себя по коленям. Бугай хохотал басом. Даже Волк ухмыльнулся, а Волк ухмылялся редко.

— Кормчий… — пробормотал рыжебородый, и по его лицу было видно, что он не понимает, о чём речь, но чувствует, что ничего хорошего за этим словом не стоит.

— Прыгай, — сказал Волк. — Водичка тёплая.

Рыжебородый посмотрел на воду. Посмотрел на берег. Потом глянул на десять самострелов, направленных ему в спину. Стиснул зубы, перелез через борт и прыгнул. За ним второй, третий. Молодой, у которому Бес оставил шлем, прыгнул последним и поплыл по-собачьи, загребая руками и отфыркиваясь.

— Ничего, доплывут, — сказал Гнус, свесившись через борт и наблюдая, как пятеро мужиков барахтаются в воде. — Здоровые лбы, полсотни саженей для них не расстояние. А вот потом, босиком по бурелому — вот это будет приключение.

Лодку дружинников Клещ с Бугаём прорубили топорами. Четыре удара в днище. Посудина осела, черпанула бортом и пошла на дно. Без лодки рыжебородый и его люди будут топать по лесу голые и босые, и до своих доберутся не раньше чем через седмицу. Рыбакам лодку тоже оставлять нельзя. Княжьи люди её потом узнают — всех повесят.

Рыбак сидел на корме своей лодьи и смотрел на нас, открывая и закрывая рот.

— Эй, отец, — я махнул рукой. — Дышишь?

Рыбак посмотрел на меня снизу вверх. Рядом с ним стоял мальчишка, вцепившийся отцу в рукав.

— Дышу, — сказал рыбак хрипло. — Благодарствую, мужики. Они бы нас утопили, если б не вы. Уже грозились.

— За что трясли? — спросил Бурилом.

— За рыбу. Мыт, говорят, не уплочен. Какой мыт⁈ Отродясь тут мыта не было! Мы тут рыбачим с дедовских времён, никому не платили, кроме Изяславовых, да и тем раз в год, по осени. А эти налетели, говорят — новый порядок, теперь всё по-другому. Каждую лодку трясут, рыбу забирают, серебро, если есть. Кто не платит — тому борт рубят и на дно пускают.

— Давно это?

— С пол седмицы. Может, чуть больше.

— А Изяславовы куда делись? — спросил Волк, прищурившись. — Раньше тут его люди ходили. Он же торговый путь держал.

Рыбак посмотрел на нас и глаза у него стали большими.

— Так вы что, не слыхали⁈

— Мы издалека пришли, отец. Долго тут не жили. Рассказывай.

— Изяславу конец! — рыбак перекрестился. — Кто-то ему весь флот спалил в Городце! Адским огнём, говорят! Ночью подобрались и пожгли! Ладьи, ушкуи, лодки — всё дотла! Изяслав сейчас без кораблей сидит в остроге, зализывает раны. Дружина при нём, но на воду выйти не на чем. И тут Глеб из Залесска почуял, что река пустая, и спустил своих вниз. Они теперь тут новые хозяева, порядки свои устанавливают.

На палубе «Нави» стояла тишина. Мужики смотрели друг на друга, и на их лицах медленно расползалось понимание. Бес дёрнул щекой и уставился в воду. Клещ кашлянул. Бугай почесал затылок. Гнус открыл рот, и Бес, не оборачиваясь, процедил:

— Рот закрой.

Гнус закрыл. Потому что «кто-то спалил флот в Городце адским огнём» — это были мы, и хвастаться этим перед незнакомым рыбаком не стоило.

— Сколько их тут, Глебовых? — спросил я.

— Этих пятеро было, которых вы раздели. Но это мелочь, дозорные. Основная сила ходит выше. Лодок десять, может, больше. По реке шастают туда-сюда, берега проверяют, причалы под себя берут. Купцов обкладывают данью. Кто не платит — тем худо.

— Десять лодок, — повторил Волк. — По пять-шесть мужиков в каждой. Полсотни клинков.

— Может, и больше, — рыбак пожал плечами. — Я не считал, мне считать некогда, я рыбу ловлю. Вернее, ловил, пока эти не повадились.

— Отец, — я наклонился с борта. — Выше по реке, к развилкам, где старые заводи — там тоже Глебовы шарятся?

Рыбак посмотрел на меня настороженно.

— А вам туда зачем?

— Надо, отец.

— Ну, мужики… — рыбак почесал затылок. — Я бы не совался. Те, которых вы искупали — это так… Ближе к развилкам ходит ихний десятник, Кривой Хвост его кличут. У того три лодки и мужики посерьёзнее. Этих голыми руками не возьмёшь.

— Мы и не голыми руками, — заметил Бес.

— Так-то оно так, — рыбак покосился на самострелы. — Ваше дело, воины, — сказал он наконец. — Моё дело вас предупредить. А дальше — с Богом.

— Благодарствую, отец, — Бурилом кивнул ему. — Рыбачь спокойно.

Рыбак кивнул, перекрестил нас на дорогу и оттолкнулся веслом от борта «Нави». Мальчишка его помахал нам рукой, и «Навь» пошла дальше.

Когда рыбацкая лодья осталась за поворотом, мужики все разом загомонили, как прорвало.

— Это ж мы Изяславу флот пожгли! — Клещ аж привстал на банке. — Мы! А теперь из-за этого Глеб полез!

— Тише, — оборвал Бурилом. — Мы пожгли, мы и разберёмся. Кормчий, идём дальше. Посмотрим на этих Глебовых… если попадутся.

Я положил потесь и поймал ветер. Крыло наполнилось, «Навь» накренилась и рванулась вперёд, вверх по течению, туда, где на нашей реке хозяйничал чужой десятник с тремя лодками.

За нами, на диком берегу, пятеро голых дружинников выбирались из воды и ругались на чем свет стоит.