Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

Бурилом переждал бурю.

— Место мы нашли, ватага, — голос его стал тише. — На высоком яру, на излучине. Обрывы с трёх сторон, чистый родник, чёрная земля да строевой лес. Мы уходим туда. И зовётся это место — Хлынов.

— Хлынов? — переспросил Дубина, пробуя незнакомое слово на вкус. Плотник стоял в первых рядах.

— Кормчий так назвал, — Бурилом кивнул в мою сторону. — Говорит, так звался в старину город вольных речников, который ни перед кем шапку не ломал.

Дубина пожевал губами, обвёл взглядом бойцов.

— Хлынов… Крепко звучит. Как обухом по дубу. Лучше, чем Гнездо.

Дарья выступила вперёд. Лицо у неё было строгое, но глаза подозрительно блестели.

— Когда уходим, Атаман?

— Завтра на рассвете.

Дарья посмотрела на Бурилома. Потом обвела прощальным взглядом причал, крыши изб, утоптанную землю Гнезда, которое они вместе обживали. Завтра всё это придётся оставить лесу.

— Девки, тесто ставьте! — тут же распорядилась она. — Лепёшек напечём, рыбы нажарим. Мужики с похода, их кормить надо по-человечески, а не сухарями! Зоя, брагу тащи!

Бурилом нахмурился.

— Дарья.

— Что, Атаман?

— Это что за пир ты собралась устроить?

— Мужики с похода пришли, Атаман. Полагается встретить, накормить, напоить. Обычай.

— Обычай подождёт, — Бурилом подошёл ближе и заговорил. — Брагу убрать. Тесто не ставить. Поели по-быстрому, чем есть, и собираться. Нам тут задерживаться нельзя.

Дарья выпрямилась, и глаза у неё стали жёсткими.

— Атаман, ты только что сказал — завтра на рассвете. У нас целый вечер и ночь. Мужиков покормить…

— Дарья, послушай меня, — Бурилом оглянулся, убедился, что дети далеко, и заговорил ещё тише. — На реке передел. Пока мы по степи воевали, князь Глеб из Залесска спустил своих псов вниз по течению. Изяславу флот сожгли, он без кораблей, и Глеб полез на пустое место. Его дружинники уже на воде. Мы по дороге сюда пятерых встретили, раздели и искупали. Но это мелочь, дозорные. Выше по реке ходит их десятник с тремя лодками, а за ним основные силы. Они шарятся по протокам, суют нос в каждую щель, обкладывают всех мытом. Если найдут Гнездо…

Он не договорил, но и не нужно было. Дарья посмотрела на него, и лицо у неё изменилось. Она, наконец, поняла, что времени нет. Совсем.

— Поняла, Атаман. Теперь поняла, — сказала она. — Брагу убираю.

Она повернулась к женщинам. Те уже слышали, и по их лицам было видно, что праздник кончился, не начавшись.

— Всё, девки. Праздновать не будем. Похлёбку варите из того, что есть, быстро поели и за работу. Котлы чистим и грузим. Кто хныкать начнёт — половником огрею.

Никто не хныкал. Женщины в Гнезде были из тех, кто привык к тому, что жизнь может перевернуться в одно мгновение. И если она переворачивается, нужно не плакать, а хвататься за узлы.

— Дубина! — крикнул Бурилом. — Игнат, ко мне!

Дубина подошёл, мрачный и насупленный, потому что уже догадывался, к чему дело.

— Что за Глеб, Атаман? Ты при народе не договорил.

— Князь из Залесска. Пока Изяслав силён был, сидел тихо, а теперь Изяславу флот спалили, и Глеб решил, что река его. Пустил дружинников вниз, они обкладывают всех данью. Рыбаков трясут, купцов.

— А мы им что? — спросил Дубина. — Мы ж в протоке, в стороне от русла. Нас тут отродясь никто не находил.

— Пока не находил, Игнат. Нам тут оставаться нельзя. Бойцов мало. если зажмут — не отобьёмся.

— Понял, — Дубина стиснул топорище. — Значит, сейчас собираемся и чтоб к утру всё было готово.

— Вот так, Игнат. Вот так.

Дубина развернулся и пошёл к избам.

— Мужики! — загремел его голос. — Хватит ряшки скалить! Из изб тащите всё — инструмент, железо, припасы! Сначала самое важное, потом все остальное, что уместится. Шевелитесь, мужики!

Гнездо преобразилось. Из изб поволокли тюки, свёрнутые шкуры, связки инструмента. Микула со своим подмастерьем выносил из кузни все что мог. Мы с парнями ему помогали. Напоследок он грустно посмотрел на кузню.

— Новую поставим, Микула, — сказал я, проходя мимо. — На новом месте камня хватает.

— Поставим, — Микула вздохнул. — Но эту жалко.

Пахом уже отволок свой гончарный круг и нехитрые пожитки.

Работали до темноты. Потом при факелах. Таскали и грузили. Старый ушкуй и «Навь» принимали тюк за тюком. Палубы обрастали грузом, и корабли садились все глубже в воду.

К полуночи Гнездо опустело. Избы-то стояли, но жизнь из него вытекла, как вытекает вода из опрокинутого ковша. Осталась скорлупа. Стены без людей.

Среди суеты и беготни я улучил момент.

Мостки на дальнем конце острова стояли пустые — сюда никто не ходил, потому что тут не было ни причала, ни лодок, только старые доски над водой, заросшие мхом, и ивы, свесившие ветви до самой воды. Тихое место, скрытое от глаз. Мы с Зоей знали о нём, потому что находить такие места — это то, чему учишься первым делом, когда живёшь среди толпы на острове и хочешь побыть вдвоём.

Она пришла через пару мгновений после меня. Села рядом, свесив ноги над водой, и мы мгновение сидели молча. Слушали, как плещется вода под мостками и как далеко, у причала, Дубина орёт на мужиков.

Потом Зоя придвинулась ближе, и я обнял её, а она уткнулась лицом мне в плечо. Мы сидели так, и ничего не говорили, потому что после недели, когда каждую ночь засыпаешь с мыслью «увижу ли», молчание говорит лучше слов.

— Я боялась, — сказала она наконец. — Каждый день боялась. Било молчит, вестей нет. Дарья ходит с каменным лицом, виду не подаёт, а я видела, как у неё руки трясутся, когда она думает, что никто не смотрит.

— Всё обошлось, Зоя. Все живые вернулись.

— Я каждый вечер выходила на причал и стояла, слушала воду. Думала, может, услышу вёсла. Не слышала. Только ветер да лягушки.

Я прижал её крепче. Тёмная коса пахла дымом и хлебом.

— Расскажи, — попросила она, подняв голову. — Что там было. Только по-настоящему, а не как Бурилом.

— По-настоящему?

— По-настоящему. Для меня расскажи.

Я рассказал про степной лагерь и загон с людьми в колодках. Про стену из щитов, которую мы строили в овраге, и про то, как Щукарь ворчал на каждый гвоздь. Про ночь перед боем, когда каждый думал о своём.

Про Гнуса. Как он вызвался идти к табуну один, потому что посчитал и понял, что он нужнее там, чем за стеной.

— Он герой, — сказала Зоя тихо.

— Он Гнус, — ответил я. — Герой, балагур и зануда в одном лице. Но да, в ту ночь он сделал больше, чем вся ватага.

— А ты?

— А я стоял за стеной и кидал горшки. Ничего особенного.

Зоя отстранилась и посмотрела на меня. В её синих глазах было то выражение, от которого мне всегда делалось тепло на душе.

— Дарья говорит, что без тебя они бы все погибли, — сказала Зоя. — И мужики то же говорят. Даже Дубина, а ты знаешь, каково ему хорошее слово из себя вытянуть.

— Дубина преувеличивает.

— Дубина никогда не преувеличивает. Он скорее недоскажет, чем прибавит. Если Дубина сказал, что ты их вытащил, значит, ты их вытащил.

Я промолчал, потому что спорить с Зоей было бесполезно.

Она снова прижалась ко мне и некоторое время молчала, глядя на воду.

— Мне жалко Гнездо, Ярик. Я знаю, что надо уходить, и я пойду, но мне жалко. Тут был дом. Мы занавески повесили из того холста, который ты привёз. И ленты мои, шёлковые, помнишь? Я их к окну привязала, они на ветру так красиво шевелились.

— Ленты забери, — сказал я.

— Уже забрала. Первым делом. Даже раньше, чем котлы.

Я усмехнулся.

— Зоя. Послушай. Новое место лучше этого. Я не утешаю, правду говорю. Тут остров, вода кругом, деваться некуда. А там — простор. Плато на высоком берегу, обрывы с трёх сторон, никто не заберётся. Дубина с Микулой поставят избы такие, что в Гнезде и не снились. И печку новую сложим, и полы будут, и занавески. А ленты ты к новому окну привяжешь.

— Обещаешь?

— Обещаю.