Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Моторы?

— 'Райт-Циклоны дают приемлемую тягу. Не идеально, но жаловаться на них сейчас было бы нечестно.

— Винты?

— Регулируемого шага. Подбор ещё будем уточнять. Но винтом тридцать километров не выцарапаешь!

Устинов сделал пометку.

— Масса?

— Выросла, — признал Поликарпов. — Броня бесплатной не бывает. Вооружение тоже. Но рост массы учтён. В опытной машине всегда вылезает лишнее. Однако здесь не только масса…

— Ну что же. Давайте попробуем поработать с аэродинамикой. Показывайте подозреваемых! — сказал я.

Поликарпов сразу заметно оживился. Конструктору всегда легче говорить, когда перед ним не чиновник с «давай-давай», а инженер.

— Первое — капоты моторов. Мы их обжали насколько могли, но поток вокруг мотогондол ведёт себя не так чисто, как хотелось бы. Второе —маслорадиаторы. Их пришлось ставить с оглядкой на живучесть и обслуживание, а не только на лобовое сопротивление. Третье — сопряжение крыла с фюзеляжем. Вот здесь, — он ткнул карандашом, — может быть сильная турбулентность потока.

— Бронекоробка?

— Разумеется. Она хороша для лётчика, но аэродинамика её не любит. Четвёртое — подвески и узлы вооружения. Пятое — фонарь и гаргрот. Все стекла — прямые, вдь это прозрачная броня, она гнутой не бывает. Ну и качество внешней поверхности!

Устинов хмыкнул.

— Воздух у нас пока недостаточно политически воспитан.

— Воздух, Дмитрий Фёдорович, вообще форменный контрреволюционер, — сухо сказал Поликарпов. — И особенно на скорости.

Становилось понятно — дело обстоит примерно так же, как и у проекта И-17.

— Тридцать километров могут сидеть в сумме. Пять здесь, десять там, ещё семь на радиаторе, ещё сколько-то на подвесках.

— Именно, — сказал Поликарпов. — И если бы у нас была нормальная продувка, я бы сейчас говорил не «может быть», а «вот здесь плохо, вот это убрать, вот это оставить». А так мы занимаемся гаданием с карандашом.

Вот теперь стало по-настоящему неприятно.

— В трубе весь самолет продували?

Поликарпов невесело усмехнулся.

— В какой, Леонид Ильич? В той, которая должна была быть построена? Или в той, которая хорошо смотрится в отчётах?

Устинов поднял голову.

— Большая труба ЦАГИ?

— Она самая. Малая труба кое-что даёт. Но для такой машины этого мало. Штурмовик тяжёлый, с бронёй, радиаторами, мотогондолами, подвесками. Маленькая модель не отвечает на все вопросы. Она только подсказывает, где смотреть. А искать потом приходится лётчику собственной шкурой.

Вот значит как.

— Дмитрий Федорович, а что со стройкой комплекса труб ЦАГИ?

Поликарпов развёл руками.

— То, что и всегда! Должны. Обещают, согласовывают, жалуются на нехватку бетона, арматуры, оборудования, людей, электрики. То одно, то другое! ЦАГИ пишет бумаги, строители пишут бумаги, Москва пишет бумаги. Бумаги уже можно продувать вместо модели — настолько их много.

— По срокам насколько срыв?

— Достаточно, чтобы новые машины опять доводились по старой методе: выпустили в небо, посмотрели, кто вернулся, внесли поправки.

Поликарпов сказал это ровно. Но на донце слов я услышал сдерживаемую злость.

Нда… Нам с Яковлевым еще повезло с И-17 — смогли продуть в американской трубе. А вот у Поликарпова такой возможности не было.

— Николай Николаевич, — сказал я, — штурмовик закрывать никто не собирается.

Он посмотрел настороженно.

— Я не за себя боюсь, а за дело, Леонид Ильич. Нам нужна такая машина. Войскам нужен самолёт, который может висеть над передним краем, бить по батарее, по колонне, по переправе. И возвращаться, даже если по нему стреляли не только из винтовок. Но если скорость будет ниже допустимого, его начнут снимать даже старые истребители.

— Не надо делать из штурмовика истребитель, — сказал я. — Но летающий сарай мне тоже не нужен.

— Вот поэтому мне нужна труба.

Устинов аккуратно вставил:

— И сколько, по-вашему, даст продувка? Сразу вернёт тридцать километров?

Поликарпов повернулся к нему.

— Нет. Труба сама скорость не даёт — она лишь показывает, где мы её потеряли. А дальше уже работа: капоты, радиаторы, зализы, подвески, щели, поверхность. Может, вернём пятнадцать. Может, двадцать. Может, выясним, что надо перекомпоновывать узел. Но без продувки мы даже не знаем, где копать.

— То есть сейчас вы ищете в темноте, — сказал Устинов.

— Именно.

Я снова посмотрел на схему двухмоторной машины.

Инновационная двухбалочная схема, обещавшая отменную защиту задней полусферы, подкинула проблему: нужно было тщательнее обычного отработать аэродинамику. А у нас трубы нет.

— Давайте так, — сказал я. — Первое. Штурмовик продолжаете: никаких истерик и похорон. Второе. Готовите список аэродинамических проблем и возможности их решения по каждому пункту: что можно проверить в малой трубе, что — проверить натурно, ну и — что потребует большой трубы.

Поликарпов кивнул.

— Сделаю.

— Третье. Отдельно программа срочного снижения сопротивления. Капоты, радиаторы, сопряжения, подвески, поверхность. Но броню без отдельного решения не режете.

— Я и не собирался.

— Знаю. Но бумага должна это сказать. Иначе найдётся умник, который предложит снять броню и объявить победу над сопротивлением.

Устинов записал:

— Броню не трогать без решения комиссии.

— Четвёртое, — продолжил я. — Нужны данные по ЦАГИ. Кто ведет стройку, чего не хватает, какие сроки сорваны, сколько бетона, сколько арматуры, какое оборудование, кто конкретно отвечает. Не общие слова «строительство задерживается», а фамилии и цифры.

Устинов поднял взгляд.

— Москва?

— Москва.

Поликарпов устало сказал:

— Там сейчас всё Москва. Метро, Дворец Советов, улицы, жильё, набережные. До трубы в подмосковном городке у них руки в последнюю очередь доходят.

— Значит, пойдём к тому, у кого две руки и вся Москва на шее.

Устинов понял раньше Поликарпова.

— Бочаров?

Я кивнул.

— Позвони, запиши меня на прием к Николаю Пахомовичу. Надо разобраться, что у них там не выходит. А вы, товарищ Поликарпов, можете быть свободны!

Но у авиаконструктора, кажется, был ко мне еще один вопрос.

— Товарищ Брежнев. У военных, как я знаю, появилось требование на постройку ового самолета- истребителя танков…

— Знаю. Но давайте все же доведем до ума штурмовик!

— Да, я понимаю. Но если можно, я бы представил вам первые наброски…

— Хорошо. Наброски давайте. Но штурмовик — в первую очередь!

Глава 7

На другой день я отправился на аудиенцию к руководителю московской парторганизации, Николаю Пахомовичу Бочарову.

Смешно иногда складывается жизнь. Когда-то я сам вытащил его из Харькова, протащил наверх и посадил в Москву вместо суетливого Никиты Сергеевича, которого удалось сплавить на целину до того, как он начал превращать столицу в личный трамплин. Хрущёв, конечно, и на целине мог накопать неприятностей — человек с такой энергией без неприятностей не живёт. Но это были уже не московские неприятности.

Бочаров был другим. Хозяйственник. Жёсткий, въедливый, не без хитрости. Не трибун, не балагур, в нездоровой страсти к кукурузе не замечен. Зато он, как никто иной, умел вести стройку, выбивать фонды, давить на подрядчиков и при этом не забывать, кто завтра будет писать на него докладную.

Мой человек? Ну, до известной степени.

В советской системе «мой человек» заканчивался там, где у него просили бетон, грузовики, рабочих и вписаться в чужие проблемы. После этого он становился хозяином своего участка и начинал считать, кого придётся ограбить ради твоей просьбы.

Когда мы вошли в просторный кабинет Николая Пахомовича, он даже не поднялся из-за стола, просто махнул нам с Устиновым на стулья и сдвинул в сторону раскрытую карту Москвы. Мы присели, невольно оглядываясь по сторонам. На стенах висели карты реконструкции Москвы: красные линии новых магистралей, пятна сноса, схемы метро, будущие площади. На отдельной тумбе стоял макет Дворца Советов — здоровенная ступенчатая мечта из гипса, которая одним своим видом буквально пожирала бетон, сталь и чужие нервы. Рядом лежали папки по Метрострою, по жилью, по мостам, по расширению улиц. Телефоны стояли в два ряда и то и дело трезвонили так, будто каждый хотел первым сообщить о новой катастрофе.