Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор

Сам Бочаров выглядел под стать кабинету: плотный, усталый, с красными веками и лицом человека, который уже утром успел поругаться с тремя наркоматами, двумя подрядчиками и погодой.

— Если вы за бетоном, Леонид Ильич, становитесь в очередь.

— Ну как же так? — полушутя, полувсерьез воскликнул я. — Вот ничего еще не сказал, а меня уже в очередь отправляют!

— Да тоже мне, секрет Полишинеля! Небось не хватило бетона для аэродинамической трубы? Ну так считайте: перед вами метро, Дворец Советов, мосты, жильё, набережные, коммунальщики и половина столицы с лопатами наперевес. А вторая половина пишет жалобы, что первая слишком шумит.

— Николай Пахомович, — сказал я, садясь поудобнее, — вы как-то неправильно расставляете приоритеты. У нас оборонный объект. Вот нет у нас трубы, значит истребители будут плохими. А ну как прилетят самолеты фюрера и дуче, да и разбомбят все эти ваши Дворцы Советов и прочие прожекты?

Бочаров нахмурился.

— Это хуже. Против обороны попробуй возрази — сразу станешь пособником Гитлера, Муссолини, врагом народа и шпионом польской Дефензивы!

Для наглядности я разложил перед ним схему штурмовика Поликарпова и справку по ЦАГИ.

— Вот смотрите. Машина облетана. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», броня, вооружение. Рекордов скорости никто не ждал, но недобор неприятный. Всю аэродинамику надо проверять! А делать это негде.

Бочаров взял лист, прищурился.

— Большая труба?

— Она самая.

— Строится!

— Ага. Как самолет Поликарпова. Он тоже летает. Только медленнее, чем надо.

Он положил схему обратно.

— Леонид Ильич, вы ведь не хуже меня знаете: у меня нет под столом склада с цементом. Первая очередь метро только открылась, город уже требует больше поездов. Вторая очередь разворачивается, проходчики не справляются, грузовики половину времени стоят: то топлива нет, то резины. Малые машины вообще как инвалиды — шин нет, колёса берегут, будто это золотой запас. На Дворце Советов фундамент жрёт материалы, как не в себя, да его еще и заливает: насосы воду гонят день и ночь. Улицы расширяем — под снос уйма зданий попадает, а всем надо жилье дать, и всем- внутри Садового кольца.

Он ткнул пальцем в карту.

— Здесь жильё. Тут — мост. Здесь — коллектор. Это — метро. Вот тут этот проклятый Дворец, чтоб ему сто лет в макете стоять. И все приходят с одной и той же песней: «Николай Пахомович, дай людей, дай бетон, дай грузовики, дай срок». А мне что, людей из гипса лепить?

— Гипс у вас уже занят Дворцом, — сказал я.

Бочаров устало усмехнулся.

— Вот именно.

Устинов открыл блокнот.

— По нашим данным, на критическом участке ЦАГИ не хватает не всего объёма сразу. Нужен первоочередной наряд на цемент, часть арматуры, бригада бетонщиков и согласование по электрике. Если пустить ночные рейсы, можно не лезть в дневной график Метростроя.

Бочаров посмотрел на него с интересом.

— Молодой, а уже умеете говорить неприятные вещи спокойно. Это Леонид Ильич научил?

— Жизнь, — сказал Дмитрий Федорович.

— Тогда жизнь у вас тоже вредная.

Он поднялся и подошёл к большой карте метро. Провёл толстым пальцем по линии.

— Вот смотрите. Первая очередь пошла, и сразу выяснилось, что Москва хочет ездить под землёй больше, чем начальство предполагало. Составы удлиняем. Пассажир идёт валом. Теперь вторая очередь. Глубже, сложнее, дороже. А сверху товарищ Каганович меня каждый день спрашивает: почему так медленно? Потому что под Москвой не газетная бумага, товарищи. Там грунт, вода, старые трубы, кабели, подвалы, чужие фундаменты и рабочий, которому надо платить, кормить и не убить его под обвалом.

— Ну, метро надо делать глубоким! — сказал я.

Бочаров обернулся.

— Вот вы сразу туда, где больнее.

— А вот Дворец Советов… Тут торопиться не надо.

Разумеется, я знал из будущего, что никакого Дворца так и не построят. А значит, все эти кубометры бетона сейчас льются зря. Но как бы это так пояснить Бочарову?

— Дворец Советов вещь конечно хорошая, — осторожно пояснил я. — Символы нужны, народ должен видеть, что страна строит не бараки, а красивое, грандиозное будущее. Но Дворец не возит рабочих, не связывает заводские районы, не разгружает улицы и не упрячет наших людей, когда по Москве начнут бить с воздуха.

Бочаров медленно потер лицо ладонью.

— Вы это товарищу Сталину так и скажете?

— Нет. Товарищу Сталину я скажу, что Дворец Советов как символ не должен душить стройки, которые обеспечивают устойчивость столицы, оборону и транспорт. Смысл тот же, зато безопаснее.

Бочаров посмотрел на макет Дворца. Гипсовая громадина торчала над тумбой, как памятник будущему, которому сильно не хватило средств.

— Понимаете, Леонид Ильич, — сказал он уже без шуток, — если я сниму материалы с декоративных работ, меня обвинят в непонимании политического значения столицы. Если сниму с метро — город встанет. Если с жилья — рабочие начнут жить в коридорах и писать во все инстанции. Если с труб ЦАГИ — вы придёте и скажете, что Бочаров тормозит самолёты.

— Уже пришёл.

— Вот именно. Куда ни кинь — везде чужая докладная. Прочем, гм, подрасстрельная!

— Значит, надо сделать свою бумагу сильнее чужой.

Устинов тут же подхватил:

— Можно оформить как первоочередное оборонное обеспечение испытательной базы авиации. Не «изъять у Москвы», а «перераспределить внутри строительных фондов столицы по оборонному назначению». С отдельным графиком поставок и ответственным от Моссовета.

Бочаров уважительно посмотрел на него.

— Красиво излагаете, молодой человек. Далеко пойдете!

Бочаров встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. За стеклом Москва гудела, копала, пылила и ругалась. Город перестраивали так, будто старую Москву можно было просто стереть ластиком и начертить новую красным карандашом.

— Полностью я вам бетона не дам, — сказал он наконец. — У меня фонды не резиновые.

— Я и не ждал.

— Не перебивайте. Полностью не дам. Метро не трону. С Дворца тоже прямо снимать не буду — себе дороже. Но можно иначе. Есть резерв по ночным перевозкам. Есть бригада бетонщиков, которую держали под один участок набережной, — их можно сдвинуть на две недели. Есть цемент, который завис из-за ведомственной разборки. Если вашу бумагу дать сверху, его можно перекинуть на ЦАГИ. Арматуру — частично. По электрике поговорю с городскими. Но мне нужны точные объёмы.

— Будут.

— Не «сколько дадите», а точные. ЦАГИ любит писать, будто строит египетскую пирамиду и всё надо вчера. Пусть дадут критический участок. Сколько кубов, сколько тонн, сроки и фамилия ответственного. И чтобы потом не выяснилось, что бетон ушёл в какую-нибудь подсобную стенку, потому что главный инженер решил «заодно».

Устинов быстро записывал за Бочаровым.

— Контроль через Специнспекцию, — сказал он. — Ответственные от ЦАГИ, Моссовета и комиссии.

Бочаров вернулся к столу.

— Хорошо. По ЦАГИ завтра дам предварительный наряд. Через три дня — график. Ваш Устинов пусть свяжется с моим замом по строительству. Но вы, Леонид Ильич, мне должны будете!

Он потянулся за папкой, но я задержался.

— Николай Пахомович, есть ещё мелочь.

Бочаров медленно поднял глаза.

— Вот этого я и боялся. После вопросов обороны всегда начинается «мелочь», что вылезет дороже линкора!

Устинов опустил взгляд в блокнот, улыбаясь одними глазами. Предатель!

— Какой линкор, что вы! Вопрос-то мелкий, и на катер не потянет! На даче надо крышу покрыть железом, — сказал я. — Не дворец строить. Крыша толевая течёт. Нужны два-три толковых кровельщика и шестьдесят квадратов оцинковки. Оплата по расценкам. Людей с серьезных объектов не снимать: лучше из городской ремонтной конторы или проверенной артели. Чтобы сделали быстро и не украли половину.

Бочаров смотрел на меня секунд пять.

Потом откинулся на спинку кресла и засмеялся. Тихо, хрипло, почти без радости.