Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Значит так. ЦАГИ — бетон и политическая крыша. А Брежневу, значит, — железная крыша? Хорошо устроились, Леонид Ильич!

— Вообще-то, я там иной раз работаю. Если мои бумаги по авиации зальёт дождём, ущерб обороне будет больше, чем от одной крыши.

— Умеете вы личное дело поставить на государственную высоту.

— Учился у лучших!

Бочаров покачал головой, но уже записал что-то на отдельном листке.

— Дам бригаду кровельщиков. Через ремонтную контору. Договаривайтесь на выходные дни, неофициально. Всё оплатите. Железо — по накладной!

— Согласен.

Устинов всё-таки не выдержал и кашлянул, пряча улыбку.

Я понимал, как это выглядит. Сегодня это смешная просьба между старыми знакомыми. Завтра — пункт в справке: «используя служебное положение». Послезавтра — вопрос на комиссии. В нашей стране быт никогда не был просто бытом. Он был сырьём для аппаратной войны.

Но крыша, зараза, действительно текла. Год простояла нормально, а в марте понеслось… А живем мы, между прочим, здесь и сейчас, и семья у меня не казенная. Лида и так меня почти не видит, для нее эта дача в Барвихе — можно сказать, свет в окошке. Да и бумаги по авиации я действительно не хотел сушить над печкой.

Бочаров подписал короткую записку, отложил её в сторону и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Вы меня из Харькова в Москву привезли, — сказал он, пожимая мне руку. — Иногда думаю: лучше бы сразу в ссылку отправили. Там, говорят, хотя бы бетона не просят.

— Места были заняты. Никита Сергеевич в Казахстан уехал первым.

— Вот смотрите, вернётся ещё.

— Не каркайте, Николай Пахомович. У нас и без этого проблем хватает.

На лестнице Устинов догнал меня и тихо сказал:

— Бетон мы, кажется, получили.

— Получили.

— Но теперь вы должны товарищу Сталину объяснить, почему метро важнее Дворца Советов.

— Не важнее, — поправил я. — Срочнее. Как-нибудь объясню.

На следующий день мне позвонил Поскребышев. Как оказалось, в Москве нельзя было передвинуть кубометр цемента так, чтобы через час об этом не знали три секретаря, два наркома и один усатый человек с трубкой.

Взяв папки, я поехал.

В Кремле было тихо. Поскрёбышев встретил меня без лишних слов, провёл, открыл дверь.

Сталин стоял у стола и смотрел на разложенные бумаги. На верхнем листе я сразу узнал схему Поликарповского штурмовика. Значит, докладывали быстро.

— Пришли, товарищ Брэжнев, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо.

Я остановился у стола.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Он кивнул, взял трубку, набил табак не спеша.

— Говорят, вы уже и московским бетоном распоряжаэтесь!

Вот оно.

Оправдываться было нельзя. Оправдание сразу ставит человека ниже обвинения.

— Не распоряжаюсь, товарищ Сталин. Пытаюсь не дать сорвать авиационные испытания.

Сталин повернулся.

— Бетон теперь — тоже авиацыя?

— Если из него строят аэродинамическую трубу — да. Вы давали на посройку новых труб ЦАГИ два года. Срок вышел, они не готовы. И что делать?

Он усмехнулся краем рта.

— Смело. Ну, докладывайте.

Я открыл лист со штурмовиком.

— Поликарпов облетал новую машину. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», неплохая броня, отличное вооружение, способен работать по переднему краю. Не набирает скорости!

— Самолёт плохой?

— Рано говорить. Машина нужная, но сопротивление выше расчётного. Капоты, радиаторы, сопряжения, бронекоробка, подвески. Всё это надо продувать. Без большой трубы ЦАГИ конструктор гадает, а лётчик потом проверяет догадку собственной шкурой.

Сталин слушал, постукивая мундштуком о край пепельницы.

— Малых труб мало?

— Для отдельных решений — хватает. Для такой машины — нет. И это касается не только штурмовика. И-17, скоростные бомбардировщики, капоты моторов, радиаторы, будущие высотные машины. На глазок можно только сарай строить. Скоростной самолёт так не получится.

Сталин поднял глаза.

— Вы любите резкие слова. Почему пошли к Бочарову, а не через наркомат?

— Потому что наркомат пришлет грозную бумагу, ЦАГИ — напишет ответ. Строители попросят уточнить фонды. Москва скажет, что всё распределено. Через месяц мы получим три папки бумаг и ни одного куба бетона. А Бочаров держит московские стройки за горло. Без него труба будет стоять в очереди за метро, Дворцом Советов, набережными, мостами и жильём.

— И вы рэшили очередь изменить.

— Я решил показать, что оборонная испытательная база не должна стоять после декоративных работ.

Сталин слегка прищурился.

— Декоративных?

Слово получилось опаснее, чем следовало. Я сам это понял, едва произнёс.

— Не в смысле ненужных, товарищ Сталин. Но, скажем, тот же Дворец Советов. Он нужен, как символ. Но после того, как мы построим действительно первоочередные объекты. Мы же не в Древнем Египте, пирамиды строить!

Сталин выпустил клуб сизого дыма.

— Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!

— Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.

— Дворец — это не просто дом, — сказал он наконец. — Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.

— Согласен.

— А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.

— Срочнее, — поправил я. — Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.

Сталин остановился у карты.

— Бочаров так же думает?

— Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.

— Он ваш человек.

— Был моим харьковским человеком. Теперь он — московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.

Сталин усмехнулся.

— Бочаров даст ЦАГИ бетон?

— Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.

— И крышу на даче вам тоже даст?

Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!

— Товарищ Сталин, если считаете неправильным — откажусь.

Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.

— Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.

Я промолчал.

Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.

Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.

— Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.

Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.

— Так точно.

— Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.

— Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.

Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.

— Это большая честь, товарищ Сталин.

Большая честь. И большой прицел на спине.

Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.

Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.

Просто за каждый рычаг приходилось платить.

Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.

— Не радуетесь.

— Думаю, как соответствовать.

— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!

И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.