Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

По‑настоящему, всерьёз. Не на словах, а как заботится мужчина.

По щекам главы рода Корсаковых, главы корпуса целителей, сильной женщины со стальной волей, не сломавшейся под чужим влиянием, удержавшим мир на плечах, чтобы её дети выросли достойными людьми, пошли слёзы.

Слёзы просто пошли, и всё. Без всхлипов, без глупого заламывания рук, без желания, чтобы кто‑то немедленно увидел, как ей больно.

Иван поднялся и обнял её. Молча, слишком много всего и так было сказано за этот день.

Анастасия Александровна уткнулась лбом ему в плечо и просто позволила себе не быть главой рода, не быть главой корпуса, не быть женщиной, которая обязана справляться, потому что иначе всё развалится.

Ваня, её гениальный Ваня не говорил «всё будет хорошо». Ничего хорошего здесь не было. Никакое «хорошо» не могло вернуть ей молодость, выбор, дружбу, любовь, честный проигрыш, честную победу, хоть что‑нибудь честное.

Но сын был рядом. Живой, тёплый, её сын. И это значило, что всё было не зря.

– Катя не должна узнать вот так, – сказала Анастасия Александровна, когда смогла говорить.

– Не узнает, – легко кивнул Иван. – Не от меня уж точно.

– Я сама ей скажу, – озвучила своё решение глава рода Корсаковых. – Когда смогу.

Несколько минут они молчали, просто позволяя друг другу держаться. Два сильных целителя, уже взрослая совсем, потрёпанная жизнью, и молодой, горячий, жаждущий исправить мир, как положено всем молодым людям его возраста.

Анастасия закрыла папку, и легче не стало ни разу, но тяжёлый разговор прозвучал, и теперь оставалось только жить дальше. А этому она научилась лучше многих за долгие годы выживания.

– Хочешь завтра же поехать к Лопухину? – спросила она.

– Алексей Максимович очень настойчиво искал встречи, дам ему такую возможность, – подтвердил Иван.

– Нет.

Иван поднял бровь.

– Нет?

– Завтра ты поспишь.

– Мам.

– Никаких «мам», – отрезала она. – Ты сегодня целый день лечил людей, потом спасал пострадавших после взрыва газа, потом ездил к наследнице престола получать доказательства старого преступления, потом приехал домой утешать мать. Если ты завтра с таким лицом явишься к Алексею Максимовичу, он решит, что ты пришёл за его головой. И сбежит раньше, чем ты скажешь «добрый день».

Иван признал удар лёгким кивком.

– Хорошо, мам, – согласился он. – Завтра я отосплюсь.

– А потом мы будем думать, как спрашивать с Лопухина.

Сын взглянул на неё внимательнее.

– Это мой род, Ваня, – продолжила Анастасия Александровна. – Я глава Корсаковых, поэтому не смей делать вид, будто можешь благородно вынести меня за скобки. Я достаточно долго была вынесена за скобки собственной жизни.

Иван кивнул и поднялся на ноги.

– Тогда надолго не задерживайся, тебе тоже нужно выспаться, – проговорил он, а потом резко обнял её, крепко, так, чтобы она снова ощутила себя живой. – Я люблю тебя, мам.

Она погладила его по спине. Так, как гладила, когда он впервые учился ходить, был слишком самостоятельным и всегда смотрел на неё, как на центр вселенной.

– Спокойной ночи, Ваня, – произнесла она, прежде чем поцеловать его в лоб.

– Спокойной ночи, мам, – ответил он, прежде чем покинуть кабинет.

Анастасия Александровна осталась за столом, рядом с папкой, в которой лежала её украденная молодость. Она провела пальцами по обложке, потом открыла снова.

Уже не как жертва, не как обманутая женщина, не как подруга Екатерины Шереметевой.

Как Анастасия Александровна Корсакова, глава рода, мать Ивана и Екатерины. Женщина, которая слишком долго считала чужое преступление своей ошибкой.

Теперь хватит.

Глава 24

Корсаков Иван Владимирович  .

Я проснулся от шороха ткани и ощущения, как подрагивает одеяло. Всё выглядело так, будто Катя, как лет десять назад, снова лезет ко мне в постель, чтобы прижаться к брату и доспать. Она часто так делала, когда ей снились кошмары. И поводов, чтобы сны были плохими, у нас действительно хватало.

Но в этот раз никого рядом не было.

Открыв глаза, я увидел подушку, которая зависла в воздухе на расстояние в полметра.

– Доброе утро, твоё сиятельство!

Я услышал голос сестры, и текстиль тут же рухнул мне на лицо. Я попытался достать руку из‑под одеяла, но оно неожиданно резко скрутило меня, прижав конечности к телу в позе оловянного солдатика. Я всё ещё мог вырваться, но пришлось бы прилагать усилия всерьёз.

– Проснулся? – раздался голос Кати сквозь подушку, которую я стряхнул движением головы.

Она предстала передо мной в ночнушке. Слишком прозрачной для утреннего визита к брату и слишком красивой, чтобы носить её вообще перед кем бы то ни было. Откуда у моей маленькой сестрёнки такие вещи⁈

– Пора умываться! – со смешком заявила она, встряхнув рыжими волосами.

И мне плеснуло в лицо водой из стакана на тумбочке. Но жидкость на этом не остановилась, а, будто влажная ладонь, прошлась по лицу, по шее, заглянула в уши, и только потом осталась мокрым пятном на простыне.

– Всё, малая, беги! – крикнул я, и Катя со счастливым визгом напакостившей ведьмы унеслась прочь по коридору.

Её чары пропали моментально, и я смог освободиться из мокрой постели. Поставив ноги на ковёр, я сразу же ощутил то самое прикосновение целительского дара к чужой магии. Катя оставила для брата последний сюрприз. Сестрёнка всё продумала – я был готов погнаться за ней, как в детстве, и тогда бы навернулся, потому что у ковра вообще отсутствовало трение. Он не изменился ни внешне, ни структурно, но нога просто скользила по нему, как по гладкому льду.

А потому пришлось перепрыгивать ковёр, чтобы не попасть в ещё одну ловушку.

Дойдя до ванной, я взглянул на себя в зеркало.

– Да уж, девочка выросла, – вздохнул я, прежде чем приступать к нормальному умыванию.

На сестру я не обижался.

Она всегда была такой: весёлой, немного дерзкой, самой жизнерадостной из Корсаковых, и подшутить надо мной она любила всегда. Я не оставался в стороне, применяя арсенал самых разных розыгрышей. Наверное, таким меня даже матушка в этом мире не видела. Сложно оставаться серьёзным, когда пробираешься в комнату к младшей сестре, которую знаешь, как облупленную. В том числе и то, что после пробуждения она вставляет ноги в домашние ботиночки, и ты связываешь их друг с другом шнурками, пока она спит.

Приведя себя в порядок, я надел домашние штаны и накинул рубашку. Сквозь распахнутую дверь моих покоев уже доносился дразнящий аромат сырников. Ковёр я сперва проверил рукой. Магия выветрилась, так что можно было спокойно по нему пройти.

Уроки сестры не прекращались, и, похоже, она доросла до того, чтобы продемонстрировать результат наглядно. Одно это вызывало у меня улыбку. Потому что было добрым знаком. После сегодняшней ночи и папки от Даши, которую я принёс матери, было особенно приятно.

Хороших новостей в этом доме был существенный недостаток.

Дом уже давно не спал. Передвигались по коридорам наши люди, на кухне суетливо гремели посудой. Я слышал, как сестра напевает что‑то у себя в комнатах, и как матушка отдаёт распоряжения по телефону. Запах сырников становился сильнее с каждым шагом, пока я не достиг столовой.

Распахнув двери, я тут же увидел их. Три горки нежнейших, румяных, с чуть поджаренным бочком там, где масло прихватило сильнее. Такое не подают на светских раутах, не едят на государственных приёмах. Это блюдо для семейного круга.

Рядом стояли миски густой сметаны – такой густой, что она не стекала с ложки, а падала тяжёлой белой складкой. В хрустальной вазочке блестело вишнёвое варенье с целыми ягодами. На отдельной тарелке лежали тонко нарезанные ломти копчёного мяса, мягкий сыр, горячие булочки с блестящей корочкой и маленькие пирожки с яйцом и зелёным луком.

И, конечно, на месте главы рода, как царь среди всего этого царства чревоугодия, возвышался кофейник, в котором уже исходил тягучим глубоким ароматом кофе для Анастасии Александровны.