Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

И тут залп.

Перед немцами буквально вырос Николай, взревев нечеловеческим хрипом. Из последних сил он сделал рывок на непослушных ногах и встал в полный рост.

Коля сделал шаг вперёд, своей огромной фигурой полностью перекрывая линию огня и заслоняя брата. Выпущенные пули прошили гимнастёрку Николая, и его тело содрогнулось от попаданий. На спине появились багровые пятна, но он не упал.

Николай Васильев сделал последний выпад вперёд и обрушился прямо на опешивших немцев, намертво сжимая их и подминая под свой вес.

– Коля! Брат! – крикнул Вова, пытаясь броситься на выручку, но тут произошёл взрыв.

Вспышка смешалась с фонтаном чёрной земли, дыма и кровавых ошмётков. Ударная волна сбила с ног спасённого Владимира, а меня накрыло кусками грязи.

И тут я услышал знакомый гул двигателей в воздухе. Лёжа в грязи, медленно повернул на себя наручные часы. Стрелки показали расчётное время подлёта штурмовиков. Надо уйти в укрытие, в нору, в воронку, хоть куда… Сейчас «горбатые» будут работать по окопам.

Я с трудом поднял голову и увидел силуэты пикирующих самолётов Ил‑2. Обозначить себя я уже не смогу.

И в этот момент раздалась первая серия взрывов. На правом фланге в траншее вырос столб огня, поднимая вверх куски земли. Ударная волна сбивала с ног уцелевших солдат. Земля содрогалась так, словно началось землетрясение.

Я бросился к Володе, вцепился в ворот его гимнастёрки. Несколькими рывками, обдирая руки, тащил его за собой в глубокую перекрытую нишу.

В это время ещё серия оглушительных разрывов. На меня и Вову рушилась земля с потолка укрытия. И постепенно наступала кромешная тьма.

Спустя несколько минут разрывы начали стихать. Гул двигателей отдалялся на восток, так что нам можно было и покинуть своё укрытие.

Я и Володя общими усилиями отодвинули несколько брёвен, которые были засыпаны землёй и перекрывали нам путь на воздух.

Только мы вышли в траншею, как я стал смотреть по сторонам. Воздух был сизым от гари и пыли.

В окопах вся поверхность превратилась в перепаханную воронками канаву. Повсюду разбитое оружие вперемешку с дымящимися комьями земли и разорванными телами.

Стояла совершенно жуткая тишина.

– Где он? Я его найти хочу, – сказал Володя, направляясь к месту, где погиб его брат.

Сильно пошатываясь, он упорно шёл к месту, где принял свой последний бой Николай. Подойдя к груде тел, он обессиленно упал на колени.

Васильев лихорадочно разгребал руками кровавое месиво, пытаясь найти брата. Отбросив тела двух немцев, он смог найти Колю.

Увидев брата, он дрожащими, изодранными руками осторожно коснулся чёрного от копоти лица Николая, словно боясь причинить ему боль. Володя склонился над братом, пытаясь сдержать рвущийся из груди крик. Но не выдержал…

– Ааа! – вскрикнул Васильев совершенно не своим голосом, пытаясь унять дрожь в руках.

Я смотрел на эту сцену, ощущая упадок сил, сжимая челюсти и сглатывая ком в горле.

– Т… товарищ… старший… – услышал я за спиной слабый голос.

Как будто человек захлёбывался и пытался мне что‑то сказать. Я зашёл за поворот траншеи и увидел… связиста из землянки Вилкова.

Парень сидел в грязи, неестественно привалившись к глиняной стене. Его лицо приобрело мертвенно‑серый оттенок, а по подбородку стекала тёмная кровь. Связист с трудом фокусировал помутневший взгляд на мне.

– Комбат… приказал… срочно к нему, – сказал связист.

Я опустился вниз и начал осматривать парня.

– Держись, парень. Сейчас помогу… – сказал я и расстегну широкий ремень бойца.

Гимнастёрка на животе парня была разорвана в клочья крупным осколком. Как раз в районе кишечника.

Я инстинктивно пытался придержать его внутренности окровавленными руками, но пальцы бесполезно скользили. Помочь в полевых условиях при такой травме уже невозможно. Парень сделал последний вдох, выплюнул чёрный сгусток крови прямо на мой рукав. Его тело мгновенно обмякло, голова тяжело завалилась на грудь, а глаза навсегда остекленели.

Я и Володя подобрали оружие и направились на КНП. Нашли мы его не сразу, поскольку оно полностью обрушилось от попаданий артиллерии.

Недалеко от ротного КНП, ставшего в последние дни и батальонным, сидел и Вилков. Его гимнастёрка была порвана в клочья, образуя сплошное багровое пятно от тяжёлого осколочного ранения. Дыхание сопровождалось влажным хрипом и кровавой пеной на губах.

Ослабевшей рукой Савелий Сергеевич отбросил в глину чёрную эбонитовую трубку полевого телефона. Он посмотрел на меня и едва слышно выдохнул:

– Заговорённый ты что ли, Михайлов. Ни одной царапины, – с трудом улыбнулся Вилков, не сдерживая свой кашель с кровью.

– Так уж вышло. Связи нет? – спросил я.

– И не будет. Я успел на нас удар… кхм… удар вызывал. И кабель перебило, – сказал Вилков.

Я опустился рядом с Вилковым и попытался зажать рану. Но в глубине души я понимал, что это конец. Володя в это время тяжело поднимался и выглядывал поверх искорёженного бруствера.

– Отходите. Это приказ, Андрей. Кого выживших найдёте, бери с собой…

Я посмотрел на Володю, но тот замер. Его глаза расширились. Сквозь чёрный дым от горящих немецких танков на поле стремительно выкатывались силуэты с длинными стволами.

И их было много.

– Наши, – прошептал Володя.

Глава 23

Только на вторые сутки после боя под Нарышкино я смог добраться в свой полк.

Володю и оставшихся в живых десантников отправили в госпиталь. В живых осталось всего 12 человек вместе со мной. Так что 3‑й батальон 11‑й бригады воздушно‑десантного корпуса практически перестал существовать.

Когда я прибыл в полк, вид у меня был совсем не презентабельный. Модернизированная форма была вся порвана, грязная и пропахшая окопными запахами. Узнали меня измазанного и небритого не сразу.

После доклада командиру полка у того остались смешанные чувства. Конечно, Василий Иванович бросился ко мне обниматься и расспрашивать, как я смог выжить. Мыслей как ответить на его вопрос у меня не было. Я и сам не понял, как вышло, что сейчас стою перед ним, а не лежу рядом с погибшими десантниками.

Комполка мучить меня вопросами не стал и отпустил на помывку. Вот что, а баня была мне необходима. В этом плане на нашем полевом аэродроме всё было хорошо.

Баня представляла из себя землянку. Стены укрепили досками от ящиков и бомботары. Из них же сделали крышу, которую сверху густо засыпали землёй, дёрном или накрыли брезентом. Даже замаскировали, накидав на крышу веток.

Сердцем бани была печь‑каменка. Представляла она из себя металлическую бочку, обложенную булыжниками. Рядом и вторая бочка для нагрева воды.

Обливаясь подогретой водой, я всё ещё видел перед глазами вспышки разрывов, мелькающие трассеры пулемётов, слышал гул двигателей и крики наших бойцов.

Но если это всё было ещё можно перенести, то запах смрада и нечистот, смешанный с выхлопными и пороховыми газами до сих пор ощущался. Я даже несколько раз поднёс кусок мыла к носу и сильно вдохнул, но так и не смог перебить оставшийся запах окопов.

Выйдя в предбанник, я быстро вытерся сухим полотенцем и начал надевать чистое бельё. Привычных мне тапочек не существовало ещё. Так что в качестве банной обуви использовались деревянные «колодки». Я сбросил их, присел на скамью и начал надевать штаны. В этот момент в дверь бани постучали.

– Заходите. Уже заканчиваю… – недоговорил я, взглянув на вошедшего человека.

Это была Зина Куйко, пришедшая со своей медицинской сумкой. Начальник передового медицинского пункта оглядела меня с ног до головы и поставила сумку.

Зинаида, не говоря ни слова, тяжело вздохнула и начала медленно расстёгивать пуговицы телогрейки. Повесив её на гвоздь, она стянула с себя широкий командирский ремень. Но на этом всё не закончилось. Девушка расстегнула верхние пуговицы гимнастёрки, обнажив ключицы, и принялась стягивать кирзовые сапоги, а затем и толстые шерстяные носки. Оставшись в форменных шароварах и расстёгнутой гимнастёрке, она сунула босые ноги в деревянные «банные шлёпанцы» и медленно направилась ко мне. На каждом шагу она расправляла воротник гимнастёрки. Подойдя ко мне вплотную, она собрала волосы в хвост.