Ус это тоже понял. Покосился вниз, на мой кулак у Ломова бока, и побледнел так, будто железо увидел именно он.
— Очко, — сказал Рашпиль и бросил карту на стол.
Потом наконец перевёл взгляд на «меня» — на мешок, под которым стоял Лом, — и медленно поднялся с кресла.
— Ну здорово, чушпан, — протянул он. — Оперился, что ли?
Говорил он с таким удовольствием, будто уже всё кончилось в его пользу. Обошёл стол не спеша и взял кастет. Всё, сейчас будет показуха.
Я всё понял сразу. Он хотел ломать «меня» при своих, преподать урок.
И тут справа от стола шевельнулась ещё одна тень.
Лёха вышел вперёд молча и встал у стола, рядом с деньгами. Внутри у меня всё остыло до жёсткой ясности. Лёха пришёл покупать себе место возле того, кто сейчас казался сильнее.
Рашпиль потому и не полез сам. Просто взял со стола кастет и протянул Лёхе, как билет в ближний круг.
— Давай, Алекс. Проучи это чучело, — бросил Рашпиль.
Рашпиль шагнул в сторону, освобождая Лёхе место. Сам он пачкаться первым не хотел. Хотел, чтобы это сделал другой. И хотел показать при своих, как покупают место возле сильного.
Вот тебе кастет.
Хочешь быть внутри — бей.
И хуже всего было не то, что Лёха шагнул. Хуже было, что шагнул он без паузы. И от этого стало даже не обидно. Просто ясно.
Я только крепче довернул Лому руку, чтобы он не вздумал сорвать мне этот момент своим мычанием.
— Спокойно, — сказал я ему в ухо. — Терпи. Сейчас будет интересное.
Музыка из «Весны» всё так же шипела про сигарету во тьме, а у меня в голове уже щёлкнуло другое: теперь всё будет проще.
С Рашпилем ещё можно было базарить. С Лёхой — уже нет. Он сам всё про себя сказал.
Глава 8
Лёха натянул кастет, подошёл к мешку и даже не всмотрелся. Он был уверен, что под тканью я. Бил он так, как бьют связанного. Того, кто не ответит.
— Хе…
Удар вышел плотный, с вложением корпуса.
Лом дёрнулся всем телом и зарычал под мешком. Ус рядом сразу побелел. До него уже дошло, что назад тут никого не отпустят.
Я не вмешался. Дал сцене дойти до конца. Мне нужно было, чтобы Лёха сам, при всех, руками выбрал сторону.
Лёха ударил ещё раз.
— На!
Кастет вошёл в живот жёстко, с размахом. Лома согнуло, ноги у него поехали, и мы с Усом едва его удержали. Из-под мешка донеслось сдавленное шипение.
А Лёха… такие вещи лучше вскрывать сразу. Пока цена предательства — только правда о человеке.
Главное правило мы знали оба: не продавайся.
Здесь, в эту ночь, Лёха его сломал.
Почувствовав за спиной чужую силу, Лёха вошёл во вкус слишком быстро. Руку на третий удар он уже занёс легко и решительно, подскочил к Лому. Но ударить не успел.
— Да ладно, пацаны, — опередил я. — Лом-то тут вообще ни при чём.
Лёха застыл, тело уже пошло в движение, а смысл только догнал. Кулак завис в воздухе. До него дошло, кого он бил на самом деле.
Ус резко сдал назад, но сказать ничего не сказал.
Рашпиль молчал. Пацаны за столом уже косились друг на друга. Я стянул с лица футболку, отбросил её в сторону и посмотрел на Лёху в упор.
— Продался, Лёх? — холодно спросил я. — Днём ещё клятву тянул. А ночью уже переобулся?
Лёха не ответил.
Да я и не ждал.
Лёха попятился. Рука с кастетом опустилась. Назад ему хода уже не было. Вперёд тоже. В эту секунду он был самым слабым здесь — уже предатель, но ещё не свой.
Первую секунду Рашпиль будто сам не понял, что случилось. А потом сорвался с места, и вместе с ним дёрнулись быки. Попёрли в лоб, надеясь задавить числом.
Именно этого я и ждал.
Я вцепился в плечо и ворот Лома, дёрнул его на себя и швырнул вперёд, прямо под ноги стае, как живой таран. Всё заняло меньше секунды. В следующий миг быки врезались в своего же и сразу посыпались сбитыми кеглями.
Лом рухнул в свалку, сдавленно взревел сквозь кляп и кого-то снёс плечом. Теснота комнаты сразу сыграла за меня. Один бык влетел лбом в стол, второй споткнулся о чужую ногу и сложился у стола.
Я перевёл взгляд на Рашпиля. Он стоял с побагровевшей мордой и не успевал собрать себя обратно.
— Чего, язык проглотил? Ты же спросить с меня хотел. Говорил, я оперился. Ну так давай. Какие предъявы?
Пока Рашпиль сидел за столом, а вокруг толпились свои, он ещё мог строить из себя хозяина. Стоило выбить одну опору — и всё полезло наружу.
Лёха стоял вскрытый, как рваный карман. Лом корячился на полу — крепко пацану досталось. Быки ещё копошились в куче. А я стоял посреди этого развала и спрашивал уже с Рашпиля. И вот тут он повис.
Я не сводил с него глаз. Морда у Рашпиля стала совсем скверной. Он уже понял, что лицо уходит, а терять его при пацанах нельзя. Рашпиль пошарил по столу и схватил выкидной нож.
Лезвие выскочило быстро, с сухим щелчком. До этой секунды он ещё мог делать вид, что хозяин. С ножом всё кончилось сразу. Раз взялся за железо — значит, сам знает, что честно не вывозит.
Рашпиль выбросил руку с ножом вперёд, оскалился и прошипел:
— Замочу, чепуха.
Я усмехнулся и чуть склонил голову:
— Ну вот. А то стол, деньги, театр… Я уж думал, ты за базар вывозишь.
Рашпиль пару раз дёрнул ножом в воздухе. Даже быки у него замялись. Одно дело — толпой давить связанного. Другое — идти в поножовщину.
Лом тяжело выпрямился, сорвал мешок, сплюнул кляп и уставился на Рашпиля. Лёха шевельнул рукой с кастетом, но кулак опустил.
— Слышал, если достал нож — бей, Рашпик? — я сместился к стене, чуть вбок. — Ну давай. Чего встал?
Рашпиль с перекошенной мордой кинулся на меня, а я в этот же миг сунул ладонь в щель за старым ящиком. Пальцы сразу нашли металл. Я рванул его на себя и вытащил гвоздодёр — короткий, тяжёлый, с клювом, весь в ржавчине и копоти. «Привет» от Шкета — малой справился с задачей как надо.
Я перехватил его поудобнее, показывая, что готов пустить в ход эту штуку по-настоящему.
— Ещё кто-нибудь дёрнется — раскрою башку.
Все встали.
Все слишком хорошо понимали разницу между ножом и такой железкой в тесной копчёной дыре. Ножом ещё надо попасть. Им можно пугать, брать на понт. А гвоздодёр здесь — уже мясорубка.
Рашпиль нож не опустил, но хозяином уже не выглядел. Теперь железо было с обеих сторон. Только у него — для понта. А у меня — для ближней работы.
Собраться обратно я им не дал. Такие паузы дарят только дураки.
— Сели на хрен, — зашипел я, не сводя глаз с быков. — Это не ваш базар.
Этой фразой я отрезал стаю от вожака. И вынул из-под Рашпиля привычную опору. Один из быков выругался сквозь зубы, но сел первым. Понял: полезет — первым и словит. Второй покосился на Рашпиля, ждал команды, но тот промолчал слишком долго. Этого хватило. Второй тоже сдал назад.
Лёха постоял ещё секунду, потом медленно сел на край табуретки у стены, так и не снимая кастет. Теперь он просто ждал, куда качнётся сила.
Только после этого я посмотрел на Рашпиля.
— А теперь слушай сюда. У меня пацаны снаружи. Дёрнешься — сюда зайдут.
Рашпиль зло дёрнул подбородком в сторону окна:
— Проверь.
Сказал он это Лёхе.
Не Лому. Не Усу. Не быку. Именно Лёхе. Самый удобный. Замаранный уже, а под риск пустить не жалко.
Лёха поднялся быстро, но весь гонор с него уже слез. Он подошёл к окну, глянул наружу — и завис.
Я молчал и ждал.
Шкет всё сделал как надо. Пустил по корпусу слух, что сейчас у забора мы с Рашпилем выйдем раз на раз.
Лёха обернулся уже совсем другим.
— В натуре… — выдохнул он. — Там человек двадцать.
Вот тогда Рашпиля и передёрнуло по-настоящему. Пока разбор шёл здесь, в копоти и тесноте, среди своих, его ещё можно было выкрутить как угодно. А снаружи уже стояла толпа. Живая, ночная, голодная до зрелища. Теперь тихо решить вопрос уже не выйдет. А любая слабость — это потеря лица на весь детдом.
— Так что, дружок, прохлопал ты вспышку, когда детдом был за тебя. Я, в отличие от тебя, ещё помню, что такое пацанские понятия. Поэтому даю тебе шанс. Один на один. Во дворе.
