Не продавайся (СИ) - Гуров Валерий Александрович

Рашпиль завис. Хороших ходов у него больше не осталось. В этой копчёной дыре он давно надел на себя взрослую масть и приучил себя смотреть сверху вниз. Сходиться самому для него теперь было уже не по масти — сам себя в неё и покрасил.

Но за стеной стояла толпа. А отказаться выйти — значит самому расписаться, что весь его блатной вид держался только на тёмном угле и стае.

Я больше ничего не добавил.

Всё, что надо, я уже сказал. Дальше работала пауза. Чем дольше Рашпиль молчал, тем хуже смотрелся. Лёха у стены дышал тише. Один бык нервно переступил с ноги на ногу. Лом стоял согнутый и тоже смотрел только на него.

Предъява с моей стороны полетела конкретная.

Рашпиль коротко оглянулся на своих. Он понимал: если сейчас даст назад, рухнет весь его понт на весь детдом. Всё, что он строил на страхе, посыплется за одну минуту.

Рашпиль сплюнул под ноги и бросил:

— Пойдём.

Я кивнул и первым пошёл к выходу. Гвоздодёр я сразу не убрал. Нёс его до самой двери, чтобы ни одной падле не пришло в голову дёрнуться со спины. Уже у выхода положил его на копчёный подоконник. Своё он сделал. Дальше нужно было другое.

Мы вышли во двор.

У забора, у стены, у крыльца, на утоптанной земле уже стояли пацаны. Детдомовский круг. Все молчали и смотрели. И от этого молчания только сильнее давило. Здесь сейчас решалось, кто после этой ночи будет говорить, а кто — оглядываться.

Круг сомкнулся быстро, сам собой. И я сразу понял: теперь всё правильно. Здесь уже не спрячешься за понтом. Тут либо вывезешь, либо тебя увидят таким, какой ты есть.

Рашпиль вышел в середину круга и встал как хозяин. Нож, конечно, оставил внутри. Быки остались по краям. Лёха тоже вывалился наружу и встал чуть в стороне. Шкет мелькнул у дальнего края, поймал мой взгляд и сразу растворился за спинами.

Всё шло как надо.

Я встал напротив Рашпиля. На секунду взглянул на свой гипс с заметно потёршейся надписью «не продавайся». А потом медленно перевёл взгляд на Рашпиля и бросил ему предъяву:

— Ты не главный тут, Рашпиль. Ты просто под чужих лёг и решил, что теперь тебе всё можно. Своих давишь, мелких жмёшь, детдом под приблатнённую шваль подкладываешь, а потом ходишь, будто порядок навёл. Это не масть. Это гниль.

Я просто вслух собрал то, что все и так уже видели кусками. Рашпиль лёг под внешний криминал и теперь тащил этот беспредел сюда, на своих.

По кругу пошло едва заметное движение.

— Пацанские понятия — это когда своих не продают и чужих на своих не водят. А ты что сделал? Сдал весь детдом под Бдительного, чтобы самого не трогали. Это не сила, Рашпик. Это гниль.

Рашпиль поплыл. Базарить он умел, а отвечать было нечем. Слишком многие уже и так всё видели.

Он вскинул подбородок, криво усмехнулся и бросил:

— Ты чё тут базаришь? Дупля не отбиваешь, что к чему?

Я даже не моргнул.

— Речь не про меня, а про тебя. Ответь просто: своих ты под Бдительного подложил или нет?

Рашпиль открыл рот, но перекрыть снова было нечем. Перевести на меня не вышло. Выставить себя правым — тоже. Оставалась только злость.

— Ты много базаришь, — процедил он и шагнул ближе.

— А ты за базар не отвечаешь. Потому что нечем.

Рашпиль кивнул, улыбнулся и опустил глаза. Я уже понял, что дальше будет, и был готов, когда он ударил — резко, зло, без захода.

Я сместился на полшага, и его кулак резанул воздух там, где меня уже не было. Он провалился вперёд за своим ударом.

Я чуть сдал назад и усмехнулся.

Рашпиль снова пошёл вперёд. Он был тяжелее, мощнее и привык решать руками там, где словами уже не вывозил. Рашпиль ещё и боролся отлично. А у меня на руке был гипс.

— Хрустну… — зашипел он.

И сразу пошёл в ноги — резко, с расчётом закончить всё одним проходом. Поднять, швырнуть на асфальт и добить сверху.

Я к этому был готов. Успел откинуть ногу, целой рукой прихватил его руку, а гипсом жёстко встретил голову и сорвал проход ещё на входе. Движение вышло скользящим. Без гипса было бы просто больно. С гипсом — он стесал себе лицо о жёсткий край, от носа до глаза.

Мне и нужно было отбить у него охоту к борьбе.

Рашпиль зашипел, а я, оказавшись у него за спиной, даже не стал вязаться в борьбу и сразу вскочил на ноги. Медленно покачал головой — давая понять, что борьба у него не пройдёт.

Рашпиль поднялся с удивлением. В детдоме он помнил меня другим. Он не знал, что после этого у меня было почти двадцать лет ММА.

По лицу пацана остался жёсткий кровавый след — харю ему стесало основательно.

Я хищно поманил его на себя.

— Стойку! — подключился Игорь. — Чё не вывозишь? Лезешь обниматься.

Рашпиля переклинило сразу. Игорь ударил ровно туда, куда мы и рассчитывали, — по самолюбию.

Рашпиль, поняв, что бороться не получилось, а ещё и услышав «подбадривание» от толпы, сразу навязал драку.

В стойке у меня хотя бы был шанс. Гипс резал амплитуду и ломал привычные движения, но другого боя у меня всё равно не было. Приходилось бить именно там, где он ждал, что я посыплюсь.

Рашпиль давил корпусом, лез вперёд, вкладывался. Мне пришлось пятиться, вязнуть, ловить часть ударов на корпус, где-то закрываться не так, как привык, а где-то просто терпеть.

Один раз его кулак так врезался мне в бок, что дыхание срезало. Второй пришёлся в плечо. Со стороны могло казаться, что верх забирает он. Он задышал чаще, сам себя разгоняя.

Круг это тоже чувствовал. И неудивительно — Рашпиль был опасный, а я дрался почти одной рукой.

Только внутри этой волны я не поплыл.

Я не полез рубиться в ответ. Терпел, просчитывал и смотрел. Как он дышит. Как после тяжёлой серии чуть провисает. Как злость ест у него точность. Бил Рашпиль широко, хотел снести меня одним рывком. А я ждал, когда он откроется.

Он снова рванул вперёд, толкнул меня плечом и процедил:

— Чё поплыл? Я тебя в асфальт вобью…

Я выдохнул, поймал баланс и усмехнулся.

— Базарить начал? Значит, уже задыхаешься.

Это задело его сильнее удара. Рашпиль тут же полез жёстче. Я ушёл от одной руки, второй он всё-таки зацепил меня по касательной в корпус, а я снова не ответил сразу. Ему казалось, что он меня жмёт. На деле он всё сильнее открывался.

Ещё один заход, ещё один тяжёлый размен — и я увидел то, что было нужно. После сильного правого Рашпиль почти всегда подвисал на лишнюю долю секунды. В этот удар он вкладывал всё.

Когда Рашпиль снова пошёл вперёд, уже совсем как бык, я сместился на полшага и впервые жёстко ответил. Прямой прошил его защиту. В глазах у Рашпиля мелькнуло злое удивление. Переварить я ему это не дал и сразу добавил боковой той же рукой.

Рашпиля шатнуло, он сдал назад и на миг сел на колено. Круг отреагировал сразу. Ещё секунду назад он выглядел хозяином, а теперь уже пятился и ловил.

Рашпиль тут же вскочил и затряс пальцем в воздухе, будто ничего не было. И это была его главная ошибка. Ноги у него уже заходили. Любой, кто хоть раз падал после хорошего попадания, знал: голове надо дать секунду прийти в себя.

Но для Рашпиля пропущенный удар был как пощёчина. Он взъярился и снова пошёл на меня. Под носом уже блестела кровь, и дышал он теперь ртом.

Положить его сразу не вышло. Я был левшой, а сломана у меня была как раз левая. В правой не хватало силы вырубить с одного удара, зато на ногах я был легче. И потому с каждой его новой атакой всё чаще сажал короткий прямой между его рук. С каждым таким попаданием Рашпиля дёргало всё сильнее.

Со стороны уже было видно: ещё немного — и он ляжет у всех на глазах.

Рашпиль зарычал, полез в клинч, попробовал продавить весом. Сила у него никуда не делась, только теперь работала мимо. Он жёг её вхолостую, а я уже вёл бой.

— Ну? — бросил я ему в лицо, сбивая ещё один заход. — Где понты, дружок?

Ответить ударом Рашпиль хотел, но уже не успевал, как в начале. Я ещё раз поймал его на провале, врезал жёстче — и Рашпиля снова качнуло. Он снова попятился, схватился рукой за нос. Но в этот раз я уже не отпустил — догнал прямым и вбил ещё глубже.