Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

– Земля наша, дорога наша, деньги считают другие, – сказала Анна Павловна.

– Очень короткая версия моего доклада, Аня, – согласился Андрей Николаевич. – На Дальнем Востоке всё ещё хуже. Китайцы контролируют сорок один процент контейнерного транзита через тихоокеанский пояс. В то время как наши только двадцать шесть. Владивосток вырос, но Харбин и Далянь развиваются быстрее. Семь приграничных промышленных зон сидят на китайском кредите. Мы не теряем землю. Мы теряем привычку земли спрашивать разрешения у столицы.

Дарья почувствовала, как неприятно кольнуло под рёбрами. В учебниках Российская империя была цельной. Огромной, уверенной, раскрашенной одним цветом. На рабочих картах Долгоруковых она была сшитой грубой нитью, которая уже расползалась на волокна. И всё это держалось не на законе, а на том, что никто не потянул слишком сильно. Пока что.

– Подробно в четвёртый день, – кивнул Виктор Павлович, также делая для себя пометки. – Андрей, подготовь не только тарифы. Мне нужны фамилии, которые держат узлы, и список тех, кто уже пошёл к китайцам за деньгами.

– Будет.

– Марк.

Марк Львович был из тех людей, которых легко не заметить на приёме и очень трудно забыть после разговора. Он говорил тихо, почти без жестов. Дарья знала: три губернатора в разные годы ушли в отставку после его визитов, причём каждый потом публично благодарил Марка Львовича Долгорукова за возможность отдохнуть.

– Регионы и городской слой, – произнёс он. – Центр стал богаче, это правда. Средние доходы городского класса выросли на тридцать три процента. Частных предпринимателей стало больше на пятьдесят восемь процентов. Ипотечный рынок вырос в два и четыре раза. В двадцати двух крупных городах появились новые административно‑деловые районы. Екатерина дала людям спокойствие, доход и ощущение, что завтра будет не хуже вчера.

– Звучит слишком хорошо, Марк, – отметила Анна Павловна.

– Потому что я не закончил, Аня, – кивнул тот. – Доверие городских специалистов к родовой системе упало с шестидесяти одного до сорока трёх процентов. Не к монархии вообще, а именно к родовой системе. Инженеры, финансисты, частные юристы, цифровые предприниматели пользуются стабильностью, но всё чаще считают старые фамилии тормозом собственного развития.

Дарья вспомнила Выборгские налоговые протесты. Тогда в официальных сводках всё называлось «дискуссией предпринимательских союзов». На деле впервые лояльный городской бизнес вышел не против ставки налога, а против неравных правил.

– «Одинаковая Империя – одинаковые льготы», – произнесла она.

Марк Львович кивнул.

– Именно, племяшка, – подтвердил он. – Пока что предприниматели ещё хотят справедливости внутри системы. Если им не ответить, через несколько лет они захотят уже систему без нас. Потому что сейчас мы стоим на распутье, господа и дамы. Либо империя становится единственным партнёром, либо народные массы сами сметут лишние звенья. И не факт, что мы не полетим вслед за теми дворянами и аристократами, которые падут под натиском простонародья.

В зале стало тихо, не от тревоги, Долгоруковы просто обдумывали его слова. Долгоруковы не пугались таких фраз. Они записывали их, чтобы потом решить, кого отправить, сколько выделить, где нажать и какой закон изменить.

После того, как Англия финансировала попытку революции во Франции, во всех монархиях вопрос революции прорабатывался неоднократно. Каждое поколение правителей снижало накал между благородными и не очень подданными. И теперь наступало время очередного витка этого исторического противостояния.

– Валя, образование, – сказал Виктор Павлович.

Валентина Сергеевна сидела прямо, с короткими тёмными волосами, строгим лицом и тонкой папкой, из которой торчали разноцветные закладки. Дарья всегда немного побаивалась её в детстве: тётушка Валя умела задавать вопросы так, чтобы ребёнок сам понимал, где именно не прав.

– По образованию картина двуслойная, – начала Валентина Сергеевна. – Широкая база стала лучше. Технических студентов больше на сорок четыре процента. Университетов с имперским статусом теперь девятнадцать вместо двенадцати. Региональные инженерные школы поднялись, и провинция больше не кадровая пустыня. Это сильная часть эпохи Екатерины.

Она перевернула страницу.

– А теперь неприятное. Верхние пять процентов выпускников уезжают чаще, – объявила она. – Отток вырос на тридцать шесть процентов. Вычислительные системы, биоинженерия, промышленные технологичные модели. Здесь французские, швейцарские и североамериканские фонды покупают наших людей ещё до того, как те успевают понять собственную цену.

– Парижский набор, – тихо озвучила наследница престола.

Валентина Сергеевна посмотрела на неё с одобрением.

– Да, Дашенька. За один год французы забрали почти всю молодую группу по самообучающимся промышленным системам. Гранты, лаборатории, гражданство, статус, жильё. Ничего незаконного. Просто мы дали им образование, а Париж дал им будущее.

Анна Павловна поморщилась.

– Какая мерзкая формулировка.

– Мы научились готовить умных детей, – пожала плечами Валентина Сергеевна. – Французы научились делать так, чтобы умные дети хотели состариться у них.

Дарья Михайловна записала и это. Не для того, чтобы вынести на свет за пределами съезда, а для того, чтобы лучше структурировать проблемы страны в голове. Потому что, какие бы решения клан ни принял, именно ей возглавлять Российскую империю уже в ближайшие годы. Не когда‑нибудь потом, после смерти матушки, а в перспективе трёх‑пяти лет.

– Пётр, – перешёл к следующему родственнику Виктор Павлович. – Франция. Только без попытки уложить всё в один удар. Третий день твой, сегодня – причина, почему он нам вообще нужен.

Пётр Владиславович был самым молодым из профильных докладчиков и самым раздражающим для старой школы. Он говорил быстро, думал ещё быстрее и смотрел на мир так, будто половина собеседников уже морально опоздала к повестке.

– Причина простая, – сказал он. – Франция не выпустила нейросеть. То есть да, выпустила, журналисты радуются, дети задают ей вопросы, министры делают вид, что понимают, о чём говорят. Но это не главное. Нейросеть всего лишь витрина, публичная дверь, в которую будут долбиться все дегенераты, которым хочется внимания. За нейросетью стоит нечто куда более опасное. Из донесений Тайной канцелярии нам стало известно о существовании программы «Минерва»: вычисления, стандарты, образование, промышленность, правовые экспертные системы, военные модели, проектирование заводов, внешние рынки. Пять лет назад мы предполагали, что такое существует. Сегодня мы знаем точно – «Минерва» объективно работает.

Он вывел на экран таблицу.

– За восемь лет французский технологический экспорт вырос на восемьдесят два процента. Доля Франции на мировом рынке вычислителей поднялась с восемнадцати до тридцати четырёх процентов. В то же время наша упала с двадцати семи до шестнадцати. Французские стандарты приняли двадцать три внешних рынка. Наши только семь, и то только те, кто был обязан по ранее заключённому договору. И самое скверное: мы часто продаём оборудование, которое потом работает по французским правилам.

– То есть железо наше, язык их, – сказал Роман Кириллович.

– Именно, Рома. Мы продаём машины. Они продают язык, на котором эти машины думают.

Дарья Михайловна почувствовала, как пальцы сами сильнее сжали ручку.

Франция всегда была где‑то рядом в её жизни. В докладах, в разговорах, в осторожности дипломатических записок. И, как оказалось недавно, чужих деньгах, которые поддерживали удобную для Парижа власть Екатерины Юрьевны.

Но сейчас Франция становилась для наследницы престола не страной на карте, а будущим, которое пытается разговаривать со всем миром на своём языке. Дарья Михайловна вспомнила глумливое поздравление от посла на её дне рождения.

И унизительный подарок ядра.

Всё это предстояло решать. Со всем нужно было бороться. И будущей императрице придётся быть на острие клинка.