Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Справа от меня, выпрямив спину как на параде, улыбалась Екатерина Павловна. Костяшки пальцев намертво вцепились в поручень. Ветер трепал локоны, на щеках горел нездоровый румянец. Страха у нее не было, скорее ожидание. Ноздри хищно раздувались, втягивая неестественный смрад гари, казавшийся ей сейчас слаще парижских эссенций.

Мы сделали круг по площади.

Оставшийся на ступенях принц Георг прижал ладонь к сердцу, побледнев до состояния накрахмаленной салфетки. Рот его беззвучно открывался, выплевывая, должно быть, проклятия или молитвы, тонувшие в грохоте двигателя. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял Александр. Во взгляде монарха, прикованном к нам, была мальчишеская завистью, которую так трудно спрятать под маской величия. Хозяин миллионов душ и вершитель судеб Европы, в эту секунду чувствовал себя ребенком, которого старшие не взяли в опасную игру.

Подошва сапога вдавила тугую педаль сцепления. Ладно, надо показать товар лицом.

— Держитесь, Ваше Высочество! — крикнул я, перекрывая механический рев. — Сейчас тряхнет!

— Вперед! — ее голос звенел. — Не жалейте его!

Сцепление брошено. Машина дернулась, взревела раненым зверем и прыгнула с места.

Дворцовая площадь смазалась в серое пятно. Стоявшие в карауле гренадеры, позабыв устав и выправку, шарахнулись врассыпную, роняя фузеи. Мы вылетели на простор, и ветер ударил в лицо плотной, упругой пощечиной, вышибая слезы.

— Быстрее! — Екатерина подалась всем телом вперед, словно пытаясь собственной волей подтолкнуть машину. — Быстрее, мастер! Пусть ветер свистит!

Педаль ушла в пол. Под колесами замелькала брусчатка, и каждый булыжник отдавался в руле ударом, грозящим вывихнуть запястья. Но резиновые шины, сваренные Кулибиным в каком-то адском котле, держали дорогу. Машина шла жестко.

Поворот на набережную — и лента Невы сбоку. Город затаился. Прохожие превращались в соляные столпы, провожая нас взглядами, полными суеверного ужаса. Завидев несущееся медное чудовище, кто-то в дорогой шубе истово перекрестился.

Грохот мотора разорвал торжествующий, рваный хохот Екатерины. Запрокинув голову, она смеялась так, как не смеются во дворцах — это был клич валькирии, оседлавшей бурю. Одной рукой она махала перепуганным извозчикам, которые торопливо сворачивали в переулки, нахлестывая лошадей, дабы спасти скотину от разрыва сердца.

— Смотрите на них! — крик прямо в ухо. — Они боятся! Они крестятся! Они думают, мы летим! Мы летим, Григорий!

Украдкой взглянув на нее, я отметил перемену. В этой бешеной, самоубийственной гонке исчезла маска высокомерной княжны, испарилась скука. Эта девушка с огромной жаждой жизни, скорости. Жаждой власти над пространством. Она чувствовала мощь машины, дрожь поршня, жар мотора, и эта сила пьянила. Она понимала, что управляет — пусть и моими руками — энергией, не имеющей аналогов в этом веке.

На вираже машину повело. Задние колеса пошли юзом по мокрой, склизкой брусчатке. Меня швырнуло на борт, Екатерина вскрикнула, правда не от страха, от восторга. Вцепившись в руль, я ловил машину, выравнивая курс. «Зверь» огрызнулся, вильнул, но послушно вернулся на траекторию.

— Браво! — тяжелый хлопок по плечу. — Вот это жизнь, мастер! Вот она, настоящая! К черту менуэты, к черту реверансы и кислые физиономии! Только скорость и сила! Пусть Георг увидит, что я не кукла фарфоровая для каминной полки! Пусть увидит, что я живая!

Она развернулась ко мне, сверкая глазами, в которых плясали бесы.

— Я хочу такую же! Слышите, Григорий? Я хочу, чтобы эта машина была у меня в Твери! Я буду ездить на ней по своим владениям, по ярмаркам, по деревням! Пусть мужики шапки ломают, пусть бабы визжат! Пусть все видят, кто здесь хозяйка! Не на карете с гербами, а на медном жеребце!

— Это прототип, Ваше Высочество! — проорал я, не сводя глаз с дороги, где-то и дело возникали предательские выбоины. — Она капризна! Она сыпется! Ей нужен механик, а не кучер!

— Плевать! — в голосе прорезалось то романовское самодурство, которым славился ее отец. — Сделайте мне такую! Или лучше! Я заплачу любые деньги! Я пришлю вам своих людей, учите их! Я хочу, чтобы эта сила была моей!

Сад пронесся мимо зеленой полосой. Машина работала на пределе, на износ. Мотор грелся, в нос бил запах каленого железа. Но сбавлять ход я не смел. Разочаровать эту женщину было опасно. Сейчас я был сообщником в дерзком побеге из золотой клетки.

— Еще круг! — она указала вперед. — Не останавливайтесь!

Повинуясь приказу, я заложил вираж, подняв в небо черную тучу ворон.

Эта женщина создана не для гостиных, разливания чая и обсуждения французских романов. Ее удел — править. Ломать, строить, вести за собой. И если ей не дадут править людьми, она станет повелевать машинами. Она найдет выход своей энергии, чего бы это ни стоило, даже если придется сжечь себя дотла.

И я, ювелир, дал ей этот выход. Дал почувствовать вкус настоящей, грубой свободы.

Впереди снова замаячил дворец. Финишная прямая. Нога ушла с педали газа. Мотор недовольно фыркнул, огрызаясь, не желая возвращаться в стойло, в тишину и покой.

Екатерина посмотрела на меня. Раскрасневшееся лицо, частое дыхание, высоко вздымающаяся грудь.

— Спасибо, — тихо, но с такой искренностью, какой я не слышал ни в одной ее придворной речи. — Я никогда этого не забуду, мастер. Вы подарили мне… крылья.

Гранитная кладка дворцовой стены приближалась. В нос шибануло едким смрадом паленой кожи — тормозная лента, дымясь, вгрызалась в стальной барабан, однако инерция полутонной медной туши тащила нас вперед с упорством разъяренного быка.

— Стой, окаянная! — рев Кулибина перекрыл скрежет металла.

Я, упершись ногами в пол, налег на рычаг всем весом.

Удар. Заднюю ось сорвало в занос, резина с визгом прочертила по брусчатке черные автографы. Меня швырнуло на приборную панель.

Инерция иссякла. Навалилась тишина.

Мы замерли в десяти шагах от парадных ступеней, окутанные облаком пара и сизого выхлопа. Двигатель, издав последний, булькающий хрип, скончался. Бак был сух, как глотка пьяницы поутру. Мы сожгли все, до последней капли «винного духа». Вовремя.

Рубашка прилипла к спине второй кожей. Руки, все еще сжимавшие поручень, предательски дрожали.

— Живы… — выдохнул Кулибин. Откинув голову, он светился в клубах пара, словно лик святого на закопченной иконе, чудом уцелевшей при пожаре.

Замок дверцы заклинило. Пришлось перемахивать через борт. Подошвы коснулись твердой земли, но ощущение зыбкой палубы под ногами никуда не делось.

В этот момент на площадь, взбивая копытами грязь, вылетел всадник. Иван. Рванув поводья так, что жеребец присел на задние ноги, он кубарем скатился из седла. Императорский караул зашевелился, но успокоился, по жесту Александра. Подбежав, Ваня, тяжело дыша, с безумными глазами пялился на нас. Он поклонился. Взгляд телохранителя лихорадочно ощупывал нас в поисках крови, переломов или ожогов. Не найдя увечий, он лишь махнул рукой, и без сил направился к своей лошади.

Александр I спускался по ступеням. За ним, поджав губы в брезгливой гримасе, семенил принц Георг.

Император подошел вплотную. Взгляд его игнорировал людей — он был прикован к машине. Обойдя «Зверя» кругом, монарх протянул руку, чтобы помочь Екатерине выйти из машины.

Спрыгнув с подножки и проигнорировав протянутую руку, она предстала перед братом. Вид такой, словно она только что собственноручно завоевала Париж.

— Это было… божественно! — выдохнула она. — Брат, ты видел? Мы летели!

Повернувшись ко мне, княжна понизила голос до шепота:

— Я не шутила, Григорий. Тверь ждет. И я жду. Сделайте так, чтобы там у меня была такая же игрушка.

Александр покачал головой. Затем он повернулся к Кулибину. Старик нервно переступал с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза.

— Иван Петрович, — произнес Император торжественно, меняя тон. — Я много слышал о ваших… чудачествах. Мосты, фонари, часы. Но это…