Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Повернувшись ко мне, он вложил во взгляд недвусмысленный приказ.

— Мы еще обсудим это. А сейчас… сдается мне, сестра решила угнать ваш экипаж.

Екатерина Павловна, уже восседавшая в кабине и вцепившаяся в руль обеими руками, что-то жарко, страстно доказывала побелевшему Кулибину. Георг стоял рядом, с ужасом взирая на супругу, готовую, кажется, прямо сейчас отправиться покорять Петербург, наплевав на все приличия мира.

— Ваше Высочество, помилуйте! Это же не бричка, это адский механизм! Тут норов дикий, как у необъезженного жеребца! — Кулибин сорвался на фальцет.

Вцепившись обеими руками в медную дверцу, словно защищая последнюю амбразуру, старик пытался вразумить Екатерину Павловну. Бесполезно. С тем же успехом можно уговаривать штормовую волну откатиться в море или просить молнию выбрать другое дерево. Великая княжна уже восседала за рулем, стиснув полированный обод. В глазах полыхал тот огонь, который когда-то заставил ее бабку надеть мундир Семеновского полка. Жажда новизны. Скорость. Первенство.

Александр наблюдал за сценой с легкой, снисходительной усмешкой, однако мысли его витали далеко от семейных драм. Идея «подвижной крепости» — брони, пушки и мотора — явно зацепила государя.

— Скажите, мастер, — он не сводил глаз с медного бока, где плясали солнечные зайчики. — Если отбросить романтику и говорить о деле… Каков предел? Сколько подобных… экипажей можно собрать за год? При условии неограниченного золота и казенных заводов?

В моем сознании развернулась производственная цепочка, звякнув каждым слабым звеном. Медь, легированная сталь, вулканизация резины, химия топлива… Мастеров, способных выдержать микронный допуск при расточке поршня, в России — кот наплакал. Мы с Кулибиным — штучный товар, а здесь требовался конвейер, сотни рук, растущих из нужного места.

— Это образец, Ваше Величество. Огранка черновая. Все собрано вручную, на коленке, подгонялось по месту. Каждая деталь уникальна, замене не подлежит. Для серии, для потока… Нужны станки. Нужны люди, умеющие читать чертежи. Даже если Империя напряжет все жилы и даст карт-бланш на закупки в Европе… Десять. От силы дюжина в год.

— Дюжина? — меж императорских бровей залегла глубокая складка. — Капля в море. Разве что фельдъегерский корпус оснастить.

— Зато это будет дюжина машин, не имеющих аналогов в мире, государь. Дюжина разведчиков, пожирающих сто верст за день без смены лошадей. Дюжина вестников быстрее ветра.

— А надежность? — взгляд его уперся в выхлопную трубу, выплевывающую сизые кольца. — Не встанет ли это чудо посреди поля, обернувшись грудой дорогого лома на радость врагу? Солдату нужна уверенность, а не капризная фаворитка.

— Это будущее, Ваше Величество, — ответил я. — А будущее всегда с характером. Оно ломается, требует особого масла, ухода и ласки. Но тот, кто первым его оседлает, получит козырь, который не купить ни за какие ассигнации.

Спор у машины тем временем достиг точки кипения.

— Нет! — рявкнул Кулибин, позабыв о чинах и субординации. Страх за детище и жизнь княжны перевесил трепет перед властью. Растопырив руки, взъерошенный, похожий на воробья, защищающего гнездо от коршуна, он перегородил путь. — Не пущу! Греха на душу не возьму! Ваше Высочество, убьетесь ведь! А меня — в Сибирь, в кандалы! Я жить хочу, и строить хочу! Не губите!

Крик эхом отразился от фасада дворца. Принц Георг, окончательно утратив дар речи, лишь хватал ртом воздух, глядя на обезумевшего механика, посмевшего повысить голос на кровь Романовых.

Екатерина Павловна медленно повернула голову. В ее взгляде сквозил такой ледяной, царственный гнев, что Кулибин поперхнулся собственным криком.

— Вы смеете мне запрещать, Иван Петрович? — спросила она тихо, и от этого шепота повеяло чем-то жутким. — Мне?

— Я… я берегу вас, матушка-княжна! — пролепетал механик, на глазах сдуваясь и превращаясь из защитника в жалкого просителя. — Она ж… бедовая! Тормоз тугой, руль чугунный! Не женское дело!

Взгляд княжны метнулся ко мне. Она искала союзника. Или жертву.

— Мастер Саламандра! Ваш соратник трусит. А вы? Тоже считаете женщину неспособной совладать с механикой? Или дрожите за свое творение сильнее, чем за мою прихоть?

Я промолчал, взвешивая риски. Патовая ситуация. Поддержать Кулибина — публично унизить сестру императора. Встать на ее сторону — рискнуть ее головой и собственной шеей. Любая поломка или синяк на царственном теле — и плаха.

Александр, наблюдавший за перепалкой, вдруг хмыкнул.

— Катишь, — произнес он громко, но без строгости, скорее с усталостью человека, привыкшего гасить пожары. — Оставь старика. Он прав. Ты не умеешь управлять этой… штукой. Это опасно.

— Опасно? — фыркнула она, вкладывая в звук все свое презрение к осторожности. — Александр, ты рассуждаешь как Георг! Где твой дух? Где? Это же чудо! Я хочу проехать. Хочу чувствовать бег! Хочу знать, каково это — лететь!

Взгляд Императора метался между торжествующей сестрой и медным зверем.

— Я бы и сам не отказался… — едва слышный шепот, предназначавшийся скорее воротнику мундира, чем мне. — Черт возьми, почему ей дозволено все? Почему она всегда в авангарде?

В голосе монарха звякнула братская обида. Обычная, горькая зависть узника этикета к тому, кто посмел остаться живым, настоящим, безрассудным. Он жаждал оказаться там, за рулем, но корона давила на виски.

Склонившись к самому эполету, я прошептал:

— Ваше Величество, машина пока двухместная. Управление сложное, требует физической силы и сноровки. Кулибин знает нрав мотора, я знаю механику. Больше никто не справится. Если она поедет одна — быть беде.

Александр резко развернулся. В глубине зрачков полыхнуло.

— Вы уверены в машине, мастер? — взгляд стал давящим. — Абсолютно? Готовы прокатить Великую княжну? Взять ответственность?

Вопрос не требовал ответа — он требовал ставки ва-банк. Если отвалится колесо, откажет тормоз или еще чего — меня казнят, наверное. Никакие былые заслуги не спасут.

Короткий взгляд на Кулибина. Бледный, несчастный, он сжался в комок. Старик понимал, что его мечта висит на волоске. Отказ — и машину забудут в пыльном углу как опасный курьез.

Но в глазах механика читалась и мольба. Отчаянная жажда признания. Он хотел, чтобы его детище увидели в деле. Чтобы мир признал его правоту. Я ведь именно этим заманил его к себе в «Саламандру».

Предать старика я не мог. Как и наше общее дело.

Выпрямившись, я выдохнул.

— Готов, Ваше Величество. Головой отвечаю.

Александр перевел взгляд на сестру, уже сияющую победной улыбкой, затем снова на машину.

— Что ж, — в голосе прозвучало облегчение, даже предвкушение. Словно он сам сейчас запрыгнет в кабину. — Раз голова в залог… Везите.

Он отступил, освобождая дорогу, шепотом дабавив:

— А я… я потом.

— Садитесь, Григорий! — звонкий смех Екатерины снизил градус напряжения. Она сияла, как девчонка, заполучившая запретную сладость. — Вы за кучера! Я хочу видеть, как это делается!

Это хорошо, не надо значит уламывать ее отдать водительское кресло. Я подошел к машине. Кулибин кинулся к заводной рукоятке. Руки его ходили ходуном.

— Ну, с Богом, — выдохнул он, налегая на рычаг. — Не подведи, родимая. Ради Христа…

Мотор чихнул, выплюнул клуб черной копоти и затарахтел ровно, мощно, ритмично. Я занял водительское место. Деревяшка баранки мелко дрожала под ладонями, передавая пульс машины. Екатерина устроилась рядом, обдав меня волной дорогих духов. Дверца захлопнулась с грохотом, заставившим меня поморщиться.

— Вперед, мастер! — крикнула она, перекрывая рев. — Покажите, на что способен ваш зверь!

Передача включилась с характерным щелчком. Я медленно, дозируя усилие, отпустил сцепление. Машина вздрогнула и покатилась. Навстречу ветру, оставляя позади завистливый взгляд Императора, застывшего на гранитной брусчатке с печатью несбывшейся мечты на лице.

Вибрация мгновенно прошила кузов, сиденье и руль, отдаваясь в каждой моей кости, в каждом нерве. Никакого сходства с мягким, убаюкивающим покачиванием рессорной кареты — просто грубая, нутряная дрожь дикой силы, запертой в медную клетку и рвущейся наружу.