Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Оглядываясь назад я узрел чудо: невозмутимая скала по имени Иван сдвинулась с места. Телохранитель несся следом, размахивая ручищами, а из глотки вырывался утробный рев. Он честно пытался догнать «Зверя», спасти меня от безумного механика. Куда там. Мы уже летели.

Стоило колесам коснуться брусчатки Невского, реальность изменилась. Привычный городской шум в виде цокота копыт и криков разносчиков, сразу утонул в ритмичном, мощном рокоте.

Тук-тук-тук-тук!

Первым среагировал городовой на перекрестке. Рот раскрылся, провожая взглядом медное чудовище, катящееся без лошадиной тяги и изрыгающее дым. Гимназисты шарахнулись врассыпную. Дама в пышном капоре взвизгнула, прижимая к себе болонку так, словно спасала её от пасти дракона.

Хуже всего пришлось лошадям. Запряженные в пролетку битюги при виде нас всхрапнули, вздыбились и рванули в подворотню, увлекая за собой матерящегося извозчика.

— Дорогу! — орал Кулибин, давя на клаксон — медную грушу, сипевшую простуженным слоном — даже эту мелочь из моих заметок воплотил. — Посторо-ни-и-сь!

Скорость росла. Десять верст. Двадцать. Тридцать. В закрытой карете — легкая прогулка. Здесь, на открытом всем ветрам насесте, в метре от земли — полет на пушечном ядре. Ветер выбивал слезы. Медный капот вибрировал, отбрасывая солнечные зайчики, а за кормой тянулся сизый шлейф выхлопа. А ведь сейчас зима. А резина, что называется «летняя». Мне стало немного не по себе.

Кулибин пребывал в экстазе. Сбросив еще с десяток лет, старик сиял, седые волосы развевались, в глазах плясал детский восторг. Но мастерство водителя явно отставало от азарта. Машину водило: он дергал руль резко, как вожжи, забывая, что механика не терпит суеты.

— Легче! — рявкнул я, перехватывая обод. — Не дергай! Плавно!

Руки вспомнили всё сами. Тяжесть баранки, реакцию на поворот, вектор тяги. Я корректировал курс, удерживая болид на середине мостовой, пока Кулибин боролся с педалями. Тандем поневоле: он — кочегар, я — штурман.

Невский превратился в смазанную полосу. Лихие тройки оставались позади, словно припаркованные. Перекошенные лица кучеров, офицеры, хватающиеся за эфесы, поп на паперти Казанского, истово крестящий колесницу Антихриста — всё мелькало калейдоскопом.

— Эге-гей! — хохотал Кулибин, закладывая вираж. Крен, скрип рессор, но резина держала дорогу. Благо, снега на середине дороги не было, подтаял, да и температура была, как ни странно, плюсовой. Никакой тряски, никакого грохота железа о камень. Мы плыли над мостовой.

Резкий рывок руля вправо — и Кулибин направил нос машины на набережную. Канал мелькнул сбоку серой лентой.

— Куда⁈ — пальцы побелели, вцепившись в борт.

— К Юсуповым! — прокричал он, сверкая глазами. — Нечего дрыхнуть, просыпаться пора! Пусть князь глядит! Ты ж говорил, он ценит диковинки! Покажем товар лицом! Авось, заинтересуется.

Желтый фасад дворца пролетал мимо. В высоком окне второго этажа, задернутом портьерой, мелькнули два силуэта. Князь Николай Борисович и княгиня Татьяна Васильевна. Лица, прижатые к стеклу, напоминали маски абсолютного изумления. Кажется, князь даже выронил бокал. Или померещилось? Они видели как мимо их окон с ревом и запахом жженой касторки проносилось само Будущее.

Кулибин помахал им рукой, как добрым соседям по даче.

— Видал⁈ — орал он мне в ухо. — Видал их физиономии⁈ Вот это триумф, Гриша!

Триумф — это прекрасно, но впереди, с пугающей быстротой, вырастала стена. Приближался поворот.

Холод по спине прошел вовсе не от ветра.

Память лихорадочно перебирала чертежи. Мотор, сцепление, руль, колеса. Охлаждение, смазка, зажигание — обсудили всё.

А вот тормоза? Я не помнил, писал ли в записках об этом. Да и в мастерской этот вопрос казался второстепенным. Сейчас он стал единственным.

— Иван! — заорал я, перекрывая рев ветра, срываясь на визг. — Иван Петрович!

— А⁈ — ко мне повернулось счастливое, перемазанное копотью лицо.

— А как… как мы остановимся⁈

Меня встретил взгляд, полный искреннего недоумения. Словно я спросил про погоду на Марсе.

— Тормоза! — рявкнул я, тыча пальцем в пол. — У этой чертовщины есть тормоза⁈

Впереди уже видна брусчатка площади и полосатые будки часовых. Без торможения мы просто размажемся о ворота, снесем караул и отправимся на тот свет с громким заголовком в газетах.

Кулибин на секунду задумался, а потом расплылся в широчайшей, безумной улыбке.

— Тормоза? — переспросил он весело. — У такого зверя, брат Григорий, не должно быть вожжей! Он рожден для полета, а не для стоянки!

Внутри все оборвалось. Воображение нарисовало смятый о гранит медный нос, лопнувшие трубки с кипятком и наш полет через капот…

— Ты с ума сошел⁈ — выдохнул я. — Мы же разобьемся!

Насладившись моим ужасом, старик по-мальчишески подмигнул.

— Да шучу я, мастер! Ты ж сам писал: «Ленточный тормоз на заднюю ось. Кожаная лента, обжимающая барабан». Помнишь?

Кивок вышел судорожным. Писал. Слава богу, писал.

— Так я все сладил! — успокоил он. — Рычаг слева! Вон он, длинный такой!

Рядом с его сиденьем торчал массивный железный рычаг с деревянной ручкой.

— Сейчас проверим, как твоя наука работает! Держись крепче!

Мы влетели на площадь. Простор распахнулся, а прямо по курсу, у главного подъезда дворца, маячили фигуры гвардейцев.

— Тпру-у-у! — заорал Кулибин, как заправский ямщик, и всем телом налег на рычаг.

Пронзительный визг по влажной зимней брусчатке, заставил даже передернуться, будто колония мурашек от шеи к локтям пробежалась. Кожаная лента, вгрызаясь в стальные барабаны задних колес, задымила. Машину повело юзом. Колеса заблокировались, рисуя черные, жирные следы жженой резины.

Инерция швырнула нас вперед. Я уперся руками в переднюю панель, молясь всем богам, чтобы заклепки выдержали. Машину развернуло боком, но скорость падала. Рев мотора сменился натужным воем, переходящим в предсмертный хрип.

Остановка вышла жесткой — всего в десяти шагах от ступеней главного подъезда во дворец.

Воцарилась тишина. Я сидел, жадно глотая воздух, не в силах разжать пальцы, вцепившиеся в медь. Сердце колотилось где-то в горле. Живы. Стоим. И мы — в центре Империи.

Двигатель чихнул напоследок, выпустив облачко пара, и заглох.

Кулибин медленно отпустил рычаг. Рукав прошелся по лицу, размазывая сажу, и на меня уставились глаза, полные шального торжества.

— Ну, Григорий… — выдохнул он. — Вот это… осадили! Как вкопанная встала! А ты боялся.

— Я не боялся, Иван Петрович, — голос сорвался на хрип, колени предательски дрожали. — Я уже простился с жизнью. Что это было? Еще и шутки эти, «вожжей нет»…

— Дык, ну правда же не вожжи это! — старик с любовью похлопал по железке. — Это… как ты там в записке обозвал? «Тормоз». Чудное слово, не наше, видать, заморское. Тормозит, значит. Думал — блажь, а оно вон как… Спасло. Без твоего «тормоза» мы б сейчас в прихожей у Государя остановились.

Попытка улыбнуться превратилась в гримасу. Тормоз. Слово, брошенное мимоходом, отделило нас от государственной измены и братской могилы.

Щелчок дверного замка и я выбрался из этого красавца-монстра. Едва ноги, ставшие вдруг почему-то ватными, коснулись зыбкой брусчатки, массивные двери главного подъезда распахнулись. Грохот нашей остановки, видимо, достиг даже тронного зала.

На крыльцо высыпал караул. Гренадеры в высоких киверах, ощетинившись штыками, заняли оборону. Офицер с обнаженной шпагой выскочил вперед, готовый рубить врага, но вместо армии вторжения перед ним предстали мы: дымящаяся медная повозка, безумный старик, похожий на кочегара из ада, и я — молодой ювелир в помятом сюртуке, опирающийся на крыло, чтобы не упасть. Офицер остановился, рот приоткрылся. Устав не предусматривал инструкций на случай прибытия самобеглых колясок.

— Что здесь происходит⁈ — властный голос перекрыл шипение пара.

Гренадеры расступились. На верхней площадке возникла группа людей.