Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Я кивнул. Касторовое масло. Старый добрый рецепт авиамоделистов моего детства. Старик додумался до этого сам, методом тыка и гениальной интуиции. Я конечно в общих чертах ему описал, но он-то… он как тонко все уловил. Кулибин, чтоб его…

— А искра? — спросил я, разглядывая странную конструкцию сбоку от цилиндра, опутанную проводами в шелковой оплетке. — Опять через раз бить будет?

— Э, нет! — Кулибин хитро прищурился, и морщинки разбежались от его глаз лучиками. — Тут я, брат, перехитрил природу. Лейденскую банку приладил!

Он показал на стеклянную банку, оклеенную «оловянной фольгой», спрятанную в деревянный ящик, залитый смолой для изоляции. Конденсатор.

— Накапливает заряд, а потом — бац! Искра теперь жирная, синяя, слона свалит! А изолятор… — он виновато покосился на меня, теребя пуговицу. — Ты уж не обессудь, Григорий. Из фарфора сделал. От чашки твоей, той, что с розочками, ручку отколол. Уж больно фарфор там знатный, тонкий, крепкий, лучше всякой слюды держит.

Я только вздохнул. Чашку было жалко — это не моя, а Варвары, но ради прогресса… Все же нужно будет ей подарить что-то взамен, пока не узнала куда пропажа делась.

— Ладно, Бог с ней, с чашкой. Глушитель где? Или будем пугать народ грохотом, как иерихонская труба?

— Вон он, под брюхом! — Кулибин указал на ржавую, закопченную бочку, приваренную к выхлопной трубе. — Набил ее стружкой железной, перегородки поставил. Газы там путаются, остывают, силу теряют, все как ты писал. Рык глушит, теперь не как из пушки палит, а утробно так урчит. Как сытый лев.

Я обошел машину кругом. Ну точно зверь, готовый к прыжку. Грубый, неотесанный, собранный молотком и зубилом, но зато — зверь. В нем чувствовалась мощь, которую невозможно удержать в четырех стенах.

Я посмотрел на Кулибина. Он стоял, опершись рукой на теплое крыло, и светился. Он исполнил свою мечту. Он создал то, чего не было в этом мире.

— Ну что, Иван Петрович, — сказал я, глядя ему в глаза. — Кажется, ты сотворил невозможное. Но поедет ли оно?

— Поедет? — Кулибин захохотал, запрокинув голову, и эхо его смеха отразилось от стен сарая, распугивая голубей. — Да она не поедет! Она полетит! Садись!

Он широким жестом распахнул передо мной маленькую, овальную дверцу. Я посмотрел на кожаное сиденье, на рычаги, руль. В груди шевельнулось забытое чувство — смесь мальчишеского страха и восторга первооткрывателя — еще никто не делал подобного. Я знал, что это авантюра.

Узкое сиденье, обтянутое грубой, пахнущей дегтем кожей, приняло мое тело без особого комфорта. Теснота. Не жалует Кулибин комфорт, надо будет все же исправить это. Вместо приборной панели зияла пустота: из пола торчал массивный медный рычаг, рядом дрожала стрелка манометра, скрученного, похоже, с парового котла, да темнела педаль-лопата неприличной ширины.

Кулибин гарцевал на месте, узловатые пальцы отбивали чечетку на полированном буковом ободе — единственном изящном элементе в этом царстве брутального металла.

— Смотри сюда, Григорий! — старика распирало от желания рассказать про творение всей его жизни. Он ткнул пальцем в переплетение кожаных ремней под сиденьем. — Помнишь, ты в записке черканул: «Сцепление нужно, иначе порвем валы»? Я голову сломал, пока придумал, как твою науку к моему железу приладить.

Система и правда выглядела хитро. Широкий ремень, связывающий вал двигателя с ведущей осью, висел с заметной слабиной. Рядом, на кронштейне, затаился тяжелый ролик на мощной пружине.

— Как с места рвать будем, Иван Петрович? — сомнения все еще грызли меня. — Опять с домкрата прыгать? Разнесем же все рывком. Ось лопнет, пассажиры вылетят.

Кулибин обиженно фыркнул, дернув седым усом.

— Обижаешь, мастер! Я ж твои слова наизусть выучил. Вон, гляди — натяжной ролик. Педаль под правой ногой. Нажал — ролик уперся в ремень, натянул его, вал сцепился с осью, и колеса пошли. Плавно, как по маслу. Отпустил — ремень провис, вал гуляет вхолостую. Машина стоит, хоть мотор и ревет. Сцепление! Самое настоящее!

Он сиял торжеством ученика, превзошедшего учителя.

— Ты писал металлическу систему какую-то, здесь точно не смог придумать ничего путного. Кожа надежнее. Пропитал воском с канифолью, чтоб не буксовала. Хватает мертво!

Пришлось кивнуть с уважением. Гениально в своей простоте. Он взял идею и адаптировал её к реальности кустарной мастерской. Никакой сложной гидравлики —механика, физика трения и натяжения. Решение, которое будет работать.

— А колеса? — набалдашник моей трости указал на массивные обода, выглядывающие из-под медных крыльев. Я заметил. Что они изменились с прошлого раза.

Лицо Кулибина расплылось в довольной улыбке. Он с любовью похлопал по толстому черному слою, обхватывающему металл. Звук вышел глухим, плотным.

— Тут я потрудился на славу. По рецепту твоему: «Гуммиластик с серой варить». Я, грешным делом, думал — шутка. Вонь стояла — бр-р-р! Аптекарь, у которого я серный цвет брал, крестился, решил, что я порох варю. Три дня колдовал над котлом во дворе, соседи чуть квартального не вызвали! Зато теперь…

Он подошел и надавил пальцем на резину. Я свесился с двери, разглядывая его движение. Материал подался, но тут же упруго отыграл обратно.

— Не телега, а перинка! По камням пойдет — не шелохнется. Сбережет и кости наши, и железо. Я еще и корд туда вплавил, из пеньки, чтоб не рвалось. Сам додумал!

Первая в мире шина, рожденная не в лаборатории Гудьира, а в питерском дворе, в котле с серой. Старик оказался стихийным химиком, нащупывающим основы полимеров методом «тыка». И ведь улучшил идею с кордом, чертяка.

— Ну, довольно разговоров! — Кулибин перехватил мой взгляд. — Поехали! Пора будить зверя! Иван, отойди от греха!

Мой телохранитель, с суеверным ужасом пялившийся на машину, поспешно отступил, осеняя себя крестным знамением.

Удобнее устроившись на месте пассажира и вцепившись в медный поручень, я выдохнул. Воздух вокруг аж дрожал от предвкушения. Иван Петрович встал перед капотом, ухватившись за изогнутую рукоятку заводного вала. Морщины разгладились, лицо заострилось. Больше не гостеприимный хозяин — оператор сложного, смертельно опасного механизма.

— Внимание! — гаркнул он.

Рывок рукояти на себя. Резкий, сухой треск, похожий на пистолетный выстрел, сменился тяжелым, сиплым вздохом цилиндра. Мотор молчал.

— Еще! — скомандовал я, чувствуя, как пульс начинает частить.

Кулибин налег всем весом, упершись сапогом в бампер. Снова треск, скрежет металла, шипение всасываемого воздуха.

Бочка-глушитель харкнула густым клубом сизого дыма, насыщенным ароматом спирта и перегоревшего масла. Цилиндр содрогнулся, словно пробуждающийся зверь.

Чих!

Машина подпрыгнула на рессорах, лязгнув всем корпусом.

— Давай, родная! Не позорь! — прорычал старик, вкладываясь в следующее движение со всей силы.

Бах! Бах-бах!

Мотор ожил, зарычал. Серия мощных, глухих взрывов слилась в единый ритм.

Тук-тук-тук-тук!

Земля под колесами задрожала. Дым вырывался короткими, яростными очередями, окутывая нас плотным серым облаком. Звук, проходя через стружку в глушителе, терял резкость, превращаясь в солидное, басовитое урчание.

Кулибин, сияя, взлетел на водительское место. Руки вцепились в деревянный руль. Щелчок рычага — и вал внутри коробки отозвался довольным, сытым лязгом.

— Держись, мастер! — взревел он, перекрывая грохот мотора. — Полетели!

Широкая педаль ушла в пол. Инстинкт заставил вжаться в спинку сиденья в ожидании рывка или хруста шестерен, но «Зверь» удивил. Ремень натяжного ролика с тихим свистом вошел в зацепление, и машина плавно, словно лодка, отчаливающая от пристани, тронулась с места.

— Пошла! — заорал Кулибин, белея костяшками пальцев на руле. — Пошла, родимая!

Мы выкатились со двора. Иван, оставшийся у ворот, лишь перекрестил воздух, провожая барина взглядом, в котором читалась заупокойная молитва. Но стоило нам, набирая ход, свернуть на улицу, до него, похоже, дошло: это не прогулка, а полет в неизвестность на адской колеснице.