Горелов подоспел через секунду, помог поднять Хорька. Тот уже не рвался — лежал смирно, понял, что выигрыша нет.
Я встал. Потрогал бровь — мокро. Кровь, немного.
— Цел? — спросил Горелов.
— Нормально.
— Бровь рассечена.
— Вижу.
— В травмпункт надо.
— Потом.
— Сейчас, — сказал Горелов. — Хорька я сам оформлю. Езжай.
Я хотел возразить — но бровь начала пульсировать ощутимее, и я решил, что Горелов прав.
Травмпункт при городской больнице работал круглосуточно. Я приехал в шесть вечера — в очереди было двое, ждать недолго.
Медсестра на регистратуре — немолодая, деловая — записала, дала номерок. Я сел в коридоре, прижал к брови сложенный платок.
В дежурном кабинете было светло. Из-за двери слышались голоса — там кого-то перевязывали. Потом дверь открылась, вышел мужик с забинтованной рукой. За ним — медсестра.
Она увидела меня и остановилась.
Лет двадцати восьми. Худощавая, быстрая, в белом халате. Тёмные глаза, короткая стрижка, выбившаяся прядь. Смотрела на мою бровь, потом на форму.
— Следующий, — сказала она. — Заходите.
Я зашёл. Сел на кушетку. Она подошла, посмотрела на бровь деловито, без лишних слов.
— Упали?
— Приложился.
— О чём?
— О прилавок.
— Понятно. — Она взяла марлю, обработала. Руки у неё были холодные и точные. — Зашивать не надо — мелкое. Пластырь.
— Хорошо.
— Больно?
— Терпимо.
Она работала быстро. Я сидел смирно и смотрел на её руки. Хороший медик — то же самое, что хороший опер: движения без лишнего, внимание на месте.
— Форма новая, — заметила она. — Недавно в милиции?
— Второй месяц.
— И уже о прилавки.
— Работа такая.
Она усмехнулась — едва. Приклеила пластырь, отступила, осмотрела.
— Готово. Голова не кружится?
— Нет.
— Тошноты нет?
— Нет.
— Тогда свободны. Если хуже станет — приходите.
Я встал. Надел фуражку — осторожно, чтобы не задеть бровь.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — сказала она. И, уже отворачиваясь: — Осторожнее с прилавками.
Я остановился у двери.
— Как вас зовут?
Она обернулась. Посмотрела на меня — оценивающе, без кокетства.
— Тамара. Михайлова.
— Воронов. Алексей.
— Я знаю, — сказала она. — В карточке написано.
— Я имею в виду — на будущее.
Она смотрела на меня секунду. Потом в уголке губ что-то появилось — не улыбка, но близко.
— На будущее, — повторила она. — Понятно.
Я вышел.
На улице было уже темно. Дождь не прекратился — всё тот же мелкий, нудный. Я шёл к остановке и думал о Тамаре Михайловой — о том, как она работала, о точных холодных руках, о том, что не строила из себя ничего лишнего.
Подождал автобус. Поехал.
В окне автобуса отражалось моё лицо с пластырем на брови. Молодое лицо. Я смотрел на него и думал: я привык к нему, кажется. Или начинаю привыкать. Разница небольшая, но она есть.
Домой пришёл в начале восьмого. В коридоре пахло ужином.
Нина Васильевна вышла из кухни — увидела пластырь, остановилась.
— Что это?
— О прилавок.
— На рынке?
— На работе. Случайно.
Она смотрела на меня с тем выражением, которое трудно описать. Не испуг, не тревога — что-то среднее. Потом развернулась и ушла на кухню. Я снял китель, умылся, зашёл.
На столе стоял ужин — картошка с мясом, хлеб. И рядом с тарелкой — небольшой стакан с какой-то мутной жидкостью.
— Что это? — спросил я.
— Настойка. Моя. Из трав. — Она села напротив. — Когда ушибы — помогает. Пей.
Я понюхал. Что-то травяное, чуть горькое.
— Это не яд?
Она посмотрела на меня с лёгким возмущением.
— Алёша.
— Шучу.
Я выпил. Горько и тепло — как чай с чем-то лишним. Потом поел.
— Нина Васильевна, — сказал я, когда поел. — У вас здесь полка в коридоре — та, что у вашей двери. Правый кронштейн шатается. Я видел вчера.
Она посмотрела на меня.
— Ты всё замечаешь.
— Привычка.
— Хорошо. Посмотришь.
— После ужина.
— Сначала чай.
— Сначала чай.
Мы пили чай. Нина Васильевна читала что-то — тонкая брошюра, я не разглядел что. За окном дождь чуть стих, но не прекратился.
— Вам не одиноко? — спросил я.
Она подняла голову.
— Здесь? В коммуналке?
— Вообще. Вы живёте одна.
Она подумала — серьёзно, без спешки.
— Нет, — сказала она. — Я привыкла. Я с самой собой хорошо лажу. — Пауза. — И соседи есть. Геннадий — он пьёт, но тихий. Молодые в дальней комнате — они своим занимаются. И ты вот.
— И я вот.
— Да. — Она вернулась к брошюре. — Ты шумишь иногда ночью — ходишь, думаешь о чём-то. Слышно через стену.
— Мешает?
— Нет. Я уже не сплю в это время. — Помолчала. — Старые люди мало спят.
Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с брошюрой за кухонным столом. Семьдесят лет жизни — в этом городе, в этой стране, в этой коммуналке последние сколько-то лет. Муж умер за столом. Дети, наверное, есть — она не говорила. Или нет.
— У вас есть дети? — спросил я.
Она посмотрела на меня. Это был первый раз, когда я спросил про что-то личное напрямую.
— Дочь, — сказала она. — В Ленинграде. Редко видимся.
— Почему редко?
— Живёт своей жизнью. У неё семья, работа. — Просто, без обиды. — Это правильно.
— Вы скучаете?
— Скучаю, — сказала она. — Но скучать — это нормально. Хуже было бы, если бы некому было скучать.
Я подумал об этом.
— Ладно, — сказал я. — Пойду кронштейн посмотрю.
Нашёл в коридоре — правый кронштейн полки действительно шатался. Шуруп вышел из стены, дюбель разбился. Я взял инструменты, вкрутил новый шуруп рядом, поставил полку. Проверил руками — держит крепко.
— Готово, — сказал я в сторону кухни.
— Спасибо, — донеслось оттуда.
Я пошёл к себе. Лёг на кушетку.
Думал о Тамаре Михайловой. О точных руках и о том, что она не строила из себя ничего. Это было приятно — просто работающий человек на своём месте. Хороший человек — не в смысле добрый, а в смысле настоящий.
Подумал, что зайду ещё раз. Не потому что нужно лечить бровь.
Потом думал о Рябове. О мягком голосе и о словах, которые ничего не значат сами по себе, но всё значат по контексту. Он выполнил поручение Громова — встретился, поговорил, намекнул. Галочка поставлена. Дальше — посмотрим.
Дальше — посмотрим. Это была хорошая формулировка.
Думал о Зое с конвертом в руке — белое лицо, текущие слёзы. Не злодей. Просто человек в ловушке, которую для неё сделал другой человек. Это не освобождало от ответственности, но объясняло.
Думал о Геннадии: нормальный мужик был, жалко.
Думал о Маше. Где-то сейчас — вторник вечером. Первый класс, уроки, Зоя рядом.
Не думал о Тамаре специально. Просто лежал и слышал дождь за окном.
Поздно ночью, когда в коммуналке всё стихло, я встал, достал тетрадь. При свете лампы написал:
Рябов — выполнил поручение. Жалоба принята к рассмотрению. Объяснительная написана, отдал Горелову.
Зоя взята. Барахолка закрыта. Горелов передаёт в Свердловск.
Геннадий: Колосов ездил в сберкассу. Подтверждение.
Тамара Михайлова. Травмпункт, городская больница. Медсестра.
Последнее я написал и посмотрел на него секунду. Потом закрыл тетрадь. Убрал под матрас.
Потушил лампу.
Дождь за окном стал чуть тише. Или я привык к нему.
Утром я зашёл в травмпункт снова.
Не потому что бровь. Бровь была в порядке — пластырь держал, не болело.
Тамара была на дежурстве — я увидел её через стеклянную дверь, она что-то писала за регистратурой. Подняла голову, когда я вошёл. Посмотрела на пластырь.
— Хуже стало?
— Нет. Лучше.
— Тогда зачем?
Я немного помолчал.
— Проходил мимо.
Она смотрела на меня несколько секунд. Потом в уголке губ появилось то же, что вчера, — не улыбка, но близко.
