Я сидел за своим столом и писал — не протоколы, тетрадь. Рабочую тетрадь, ту, что в ящике стола, не под матрасом. Записывал логику: что есть, чего не хватает, что Громов сделал и что ещё может сделать.
Петрухин за соседним столом разбирал какие-то бумаги. Маша печатала в приёмной. Горелов куда-то уехал по своим делам.
Тихий советский послеобеденный час.
Я отложил ручку. Посмотрел в окно.
За окном была улица — та же, что каждый день. Трамвайные пути, тополя без листьев, женщина с авоськой. Обычная советская улица в обычный советский день.
Я подумал о том, что уже не замечаю этого как чужого. Трамваи воспринимаются как трамваи — не как экзотика. Женщина с авоськой — просто женщина с авоськой, не декорация из другой эпохи. Советский быт перестал быть фоном и стал просто бытом.
Это произошло незаметно. Где-то между первой планёркой у Нечаева и сегодняшним утренним чаем.
Я поймал себя вчера на том, что в разговоре с Рябовым употребил оборот «в соответствии с решением компетентных органов» — совершенно органично, без усилия. Это была советская канцелярская формула, которую я никогда в жизни не употреблял. В своей жизни.
Привыкание — это не нейтральный процесс. Это изменение.
Я думал об этом и чувствовал что-то неприятное — не страх, скорее беспокойство. Как будто что-то медленно двигалось в сторону, которую я не выбирал.
Маша.
Она возникла в голове неожиданно — не как мысль, а как образ. Восемь лет. Первый класс. Зоя рядом с учебниками.
Я думал о ней каждый день — но думал, как думают о чём-то далёком и неизменном. О горе за окном: оно есть, оно там, это факт. Острой боли давно не было — только этот тупой фоновый звук, который я уже принял как часть себя.
Вот что меня беспокоило по-настоящему.
Не то, что я думаю о ней меньше. А то, что думать о ней стало привычно — как думают о чём-то, с чем смирились. Расстояние стало нормой. А норма — это уже принятие.
Я не хотел принимать.
Или хотел?
Я не знал ответа. И это было честнее, чем любой ответ.
Встал, налил воды из графина на столе. Выпил стакан стоя. Сел обратно.
В тетради написал одну строчку: Ляхов, улица Мира, 12. Сегодня вечером.
Закрыл тетрадь.
Воскресенье случилось само собой.
Горелов утром сказал — выходной, без вопросов. Нечаев подписал. Я проснулся в девять, что само по себе было событием — обычно в семь, раньше. Лежал и слушал тишину коммуналки. Геннадий спал — за стеной не было звуков. Молодые в дальней комнате тоже тихо. Только Нина Васильевна — слышно было, как она ходит на кухне.
Я встал, умылся, вышел.
Нина Васильевна стояла на табурете у окна и красила подоконник. Кисть, краска белая, запах олифы.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе. Садись, каша на плите.
Я посмотрел на неё — на то, как она красит. Правая рука с кистью, левая придерживается за раму. Движения осторожные — она старалась не качать табурет.
— Слезьте, — сказал я.
— Я сама.
— Слезьте, пожалуйста.
Она посмотрела на меня сверху — с высоты табурета, что было забавно, потому что она и так была небольшой.
— Алёша.
— Нина Васильевна.
Пауза.
Она слезла с табурета, подала мне кисть. Я залез, начал красить. Она встала рядом, смотрела.
— У тебя плечо болит, — сказал я.
— С чего ты взял?
— Видел вчера, как несли сумку.
— Это старая история, — сказала она. — Не беспокойся.
— Когда началась?
— Лет пять назад. Врач говорит — артроз. Лечится плохо.
— И всё равно красите подоконники.
— Красить надо, — сказала она просто.
Я красил. Она стояла рядом — не мешала, не командовала, просто была рядом. Это тоже было её умением — присутствовать без давления.
— Нина Васильевна, — сказал я, не прерывая движения кисти, — вы давно в этой коммуналке?
— Двадцать два года, — сказала она. — Переехала, когда Гриша умер. Квартира была большая, одной много. Разменяли.
— И всё это время здесь.
— И всё это время здесь.
Я закончил подоконник. Слез, оглядел работу. Ровно, без подтёков.
— Хорошо, — сказала Нина Васильевна.
— Садитесь есть, — сказал я.
— Ты первый.
— Вместе.
Она немного помолчала — как будто это предложение было неожиданным. Потом поставила два прибора.
Каша была гречневая — хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я ел и думал о том, что в другой жизни не помню, когда в последний раз ел дома завтрак не на бегу. Всегда в машине, всегда кофе из автомата, всегда куда-то.
Здесь — просто каша за кухонным столом. Никуда торопиться не нужно.
— Расскажите про город, — сказал я. — Когда вы приехали.
Она посмотрела на меня.
— В сорок восьмом?
— Да.
Она подумала — как думают, прежде чем достать что-то из памяти, которую давно не открывали.
— Я приехала с Гришей в сорок восьмом. Он получил место на заводе — инженером. Молодой специалист, распределение. — Она взяла кружку. — Город был другим. Меньше, тише. Заводы только разворачивались после войны. Люди — другие. Войну помнили по-другому, не как историю, а как вчера.
— Вам нравилось здесь?
— Не сразу. Я из Харькова. Там — другой темп, другие люди, более южные. Здесь было серее, медленнее. — Пауза. — Потом привыкла. Привыкаешь к месту, как привыкаешь к человеку.
— И теперь — ваш город.
— Теперь мой, — согласилась она. — Хотя я иногда думаю: если бы распределили в другое место — там бы тоже стал мой. Человек приживается везде.
Я смотрел в кружку.
— Везде? — спросил я.
— Везде, где есть люди и работа, — сказала она. — Это достаточно для жизни.
Я думал об этом. Люди и работа. Горелов — человек. Нечаев. Нина Васильевна. Работа — есть. Этого, наверное, действительно достаточно.
— А если хочется обратно? — спросил я.
— Куда обратно?
— Туда, откуда приехал.
Она смотрела на меня — внимательно, без спешки.
— Хочется иногда, — сказала она. — Харьков снится. Улицы, где росла. Двор. — Пауза. — Но это не значит, что надо ехать. Снится — и снится. Живёшь здесь.
Мы помолчали.
— У тебя есть куда вернуться? — спросила она.
Это был простой вопрос. Она не знала, насколько он сложный.
— Не знаю, — сказал я.
Она кивнула — как будто это был нормальный ответ. Может, и нормальный.
— Ешь кашу, — сказала она. — Остывает.
Я ел. За окном было серое октябрьское утро — то же, что каждый день, но воскресное, поэтому чуть тише. Трамвай прошёл вдалеке, почти не слышно.
После завтрака я помыл посуду. Нина Васильевна убрала краску и кисти. Мы не торопились — воскресенье, незачем.
— Алёша, — сказала она, — у тебя сегодня что-то важное.
Не вопрос.
— Вечером, — сказал я.
— Я слышу, как ты думаешь, — сказала она. — Это не упрёк. Просто слышу.
Я смотрел на неё.
— Это нормально? — спросил я.
— Что нормально?
— Думать. Всё время.
Она чуть улыбнулась — редко у неё это было, эта улыбка.
— У некоторых людей голова не выключается, — сказала она. — Мой Гриша такой же был. Ляжет спать — слышно, как думает. — Пауза. — Это не плохо. Просто такое устройство.
— Утомительное.
— Да, — согласилась она. — Но продуктивное.
Я засмеялся — неожиданно для себя. Просто тихо засмеялся. Она смотрела на меня — довольно.
— Вот, — сказала она. — И смеяться умеешь.
После обеда я пошёл к Ляхову.
Улица Мира, двенадцать. Пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Позвонил в восемнадцатую квартиру в половину седьмого — уже темнело, уличные фонари горели.
Долгое молчание за дверью. Потом шаги.
— Кто?
— Воронов. Из горотдела. Не официально — просто поговорить.
Молчание.
— Я один, — добавил я. — Без протокола.
Ещё молчание. Потом звук замка.
Ляхов открыл дверь — в домашнем халате, тапочках. Маленький, сухой мужик шестидесяти с лишним лет. Посмотрел на меня — без формы, в пальто. Потом на руки — я держал их открыто, без папки, без блокнота.
