— Зайдёте? — спросил я.
Он посторонился.
Квартира была тихой и чистой. Книги везде — на полках, на столе, на подоконнике. Медицинские справочники, художественная литература вперемешку. Одинокий человек, который много читает.
Мы сели — он в кресло, я на стул напротив. Он смотрел на меня. Ждал.
— Семён Борисович, — сказал я. — Я не записываю. Это не допрос. Я просто хочу понять одну вещь.
Он молчал.
— В кабинете Савченко был запах, — сказал я. — Я его чувствовал. Вы тоже почувствовали — я видел по вашему лицу, когда спрашивал.
Ляхов смотрел на свои руки.
— Что это был за запах? — спросил я тихо.
Долгое молчание. Я не давил. Просто ждал.
— Гликозид, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно.
— Что?
— Сердечный гликозид. В избыточной дозе. — Он всё так же смотрел на руки. — Запах специфический. Я его знаю — работал в кардиологии молодым. Не спутаешь.
— И вы написали «инфаркт».
— Я написал «инфаркт».
— Почему?
Молчание. Долгое, тяжёлое.
— Потому что мне позвонили, — сказал он. — Накануне вечером. Голос незнакомый. Сказали: если напишете что-то кроме естественной причины — у вас будут проблемы. Не уточняли какие.
— И вы поняли.
— И я понял.
— Кто звонил — не знаете?
— Нет.
Я смотрел на него. Пожилой врач в кресле — маленький, сутулый, с руками на коленях. Человек, который сделал неправильное и живёт с этим.
— Семён Борисович, — сказал я. — Вы понимаете, что это значит.
— Понимаю.
— Если вы дадите официальные показания — это изменит дело.
— Я знаю.
— Вам придётся объяснить, почему молчали.
— Знаю.
— Это неприятно.
— Я понимаю, — сказал он. — Мне уже неприятно. Два месяца неприятно. — Пауза. — Я спать не могу нормально.
Я смотрел на него.
— Тогда?
Он поднял голову. Посмотрел на меня — первый раз по-настоящему, не в сторону.
— Если я дам показания — меня не тронут?
— Не могу обещать, — сказал я. — Но если вы не дадите — убийство останется безнаказанным. Это я могу обещать точно.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — один раз, медленно.
— Хорошо, — сказал он. — Когда?
— Завтра. Я пришлю следователя.
— Хорошо.
Я встал. Он тоже встал — автоматически, как встают перед уходящим гостем.
— Семён Борисович, — сказал я у двери. — Вы сделали правильно. Сейчас.
Он посмотрел на меня — с чем-то, что я не сразу определил. Потом понял: облегчение. Не радость, не гордость — просто облегчение. Как у человека, который нёс тяжёлое и наконец поставил.
— Идите, — сказал он.
Я вышел.
На улице было холодно. Октябрь в полную силу — дыхание видно, асфальт блестит от мороси. Я шёл домой и думал о Ляхове. О том, что он два месяца не спал нормально. О том, как звонок незнакомого голоса переламывает человека — не потому что человек плохой, а потому что испуг — это физиология, не характер.
Громов знал это. Умел пользоваться.
Но Ляхов сказал да. Это значило: у Ирины теперь есть то, что нельзя переписать. Живой свидетель, который чувствовал запах. Врач с опытом в кардиологии. Это не показания по слухам — это профессиональное наблюдение.
Громов нанял адвоката. Адвокат работает. Три недели у Ирины.
Этого может хватить.
Домой я вернулся в восемь. В коридоре было тихо. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось что-то тихое — радио, кажется. Я снял пальто, повесил.
Постучал.
— Да?
— Это я. Вернулся.
— Чай будет через десять минут.
— Спасибо.
Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал уже как свою.
Ляхов. Запах гликозида. Завтра Ирина.
Думал о разговоре за завтраком — о том, что Нина Васильевна сказала: приживаешься везде, где есть люди и работа. Думал о том, что это, наверное, правда. И о том, что это правда меняет что-то в том, как я думаю о возвращении.
Не знаю, можно ли вернуться. Не знаю, хочу ли.
Маша.
Я думал о ней — тихо, без надрыва. Просто думал. Она там, я здесь. Это факт. Факт, к которому я привыкаю — и это беспокоит. Но беспокойство тоже становится привычным.
Человек — удивительно адаптивное существо. Это иногда хорошо. Иногда — нет.
Встал, достал тетрадь из-под матраса. Написал:
Ляхов — гликозид. Запах в кабинете. Звонок накануне вечером — незнакомый голос. Завтра — Ирина.
Потом написал ещё одну строчку — не про дело:
Привыкаю. Это правда. Не знаю, что с этим делать.
Закрыл тетрадь.
В дверь постучали.
— Чай готов.
— Иду.
На кухне было тепло. Нина Васильевна сидела с кружкой, читала — на этот раз журнал «Наука и жизнь». Я сел напротив, взял свою кружку.
Молчали — хорошо, привычно. Это тоже стало привычным: сидеть на кухне после вечера и молчать. Раньше молчание было неловким — надо было заполнять. Здесь — просто тишина, в которой каждый занят своим.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Вы когда-нибудь делали что-то страшное? Не плохое — просто страшное. Рискованное.
Она подняла голову от журнала.
— Делала, — сказала она после паузы.
— Что?
— Сказала Грише правду один раз. Про то, что думаю. Про его работу, про то, как он живёт. — Пауза. — Он мог обидеться. Мог уйти. Я не знала, как он отреагирует.
— И?
— И ничего. Он послушал. Сказал: «Спасибо». Лёг спать. — Она снова смотрела в журнал. — Иногда страшные вещи оказываются простыми.
— А если бы он обиделся?
— Тогда я бы знала правду о нём, — сказала она просто.
Я думал об этом.
— Вы говорили с ним честно?
— Всегда. Это было моё условие.
— Условие?
— Когда мы поженились, я сказала: я буду говорить тебе правду. Не всегда приятную. Если это не подходит — лучше сразу. — Она допила чай. — Он сказал: подходит.
— И он говорил вам правду?
— Не всегда, — сказала она. — Но старался. — Пауза. — Этого достаточно — когда человек старается.
Мы помолчали ещё немного. Потом я встал, помыл кружку.
— Спокойной ночи, Нина Васильевна.
— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ты завтра рано?
— Да.
— Я поставлю чайник в семь.
— Спасибо.
Я пошёл к себе. Лёг. Закрыл глаза.
За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.
Думал о Ляхове — о том, как он кивнул. Медленно, один раз. О том, что это было трудно — и что он всё равно кивнул.
Думал о Маше — не больно, просто думал. Как думают о горе за окном. Оно есть. Это факт.
Думал о том, что сказала Нина Васильевна: страшные вещи иногда оказываются простыми.
Глава 9
Ирина позвонила в восемь утра.
Я был на кухне — чайник только закипел, Нина Васильевна ещё не встала. Коммунальный телефон в коридоре зазвонил резко, я вышел, снял трубку.
— Воронов.
— Это Савельева. — Голос ровный, деловой, как всегда. — Ляхов дал показания вчера вечером. Я хочу, чтобы вы знали.
— И?
— Гликозид. Запах специфический, он его идентифицировал уверенно. Доза, судя по клинической картине — двойная терапевтическая. При таком количестве — остановка сердца неизбежна. — Пауза. — Он также подтвердил: накануне вечером ему звонили. Голос незнакомый, угрожали. Он испугался и написал инфаркт.
— Это меняет дело.
— Существенно. — Ещё пауза, чуть длиннее. — Адвокат Громова вчера подал ходатайство об исключении показаний Колосова как данных под давлением. Я его отклонила. Но он будет подавать снова.
— Ляхов перевешивает?
— Ляхов — это врач с тридцатилетним стажем, специализация — кардиология, — сказала Ирина. — Он не давал показаний под давлением. Он давал их добровольно. Это другая категория.
— Значит, держимся.
— Держимся, — сказала она. — Пока.
Трубка замолчала. Я постоял секунду в коридоре, потом пошёл обратно на кухню. Чайник уже остыл немного. Налил чай, сел.
