Мы сели в гостиной. Она — в кресле, прямо, без лишнего. Я — напротив на диване.
— Чай? — спросила она.
— Нет, спасибо.
— Тогда говорите.
Я смотрел на неё. Сорок лет примерно. Ухоженная — не пышно, а с тем особым советским шиком, который стоил больших усилий в эпоху дефицита. Лицо закрытое — не враждебно, просто привыкла держать расстояние.
Женщина, которая давно живёт рядом с мужем и отдельно от него одновременно.
— Валентин Сергеевич дома? — спросил я, хотя знал ответ.
— Нет. На работе.
— Хорошо. Я хотел уточнить — пятнадцатого сентября вечером. Где был ваш муж?
Она смотрела на меня.
— Я уже отвечала на этот вопрос.
— Знаю. Уточните ещё раз.
— Дома. Мы ужинали вместе. Потом он читал в кабинете.
— Во сколько лёг спать?
— Около одиннадцати.
— Вы это точно помните?
— Точно.
Я кивнул. Записывал в блокнот — медленно, аккуратно. Она смотрела на мои руки.
— Вера, — сказал я. Без отчества — первый раз. — Вы знаете, что происходит?
Она чуть помолчала.
— Я знаю, что следствие занимается моим мужем, — сказала она ровно.
— И что вы об этом думаете?
— Это не моё дело, что думать, — сказала она. — Это ваше дело.
Интересный ответ. Не «он невиновен». Не «оставьте нас в покое». Просто — это ваше дело.
Я смотрел на неё. Она смотрела обратно — спокойно, без напряжения. Женщина, которая давно научилась ни на что не реагировать сильнее, чем нужно.
— Вы счастливы? — спросил я.
Она не ответила сразу. Смотрела куда-то мимо меня — на стену, на картину, на что-то своё.
— Это странный вопрос, — сказала она наконец.
— Странный, — согласился я.
— Зачем вам это знать?
— Хочу понять вашего мужа, — сказал я. — Люди понятны через тех, с кем живут.
Она смотрела на меня — и что-то в её лице чуть изменилось. Не открылось — просто стало чуть менее закрытым.
— Нет, — сказала она тихо. — Не счастлива.
— Давно?
— Давно.
— И всё равно — дома. — Это был не вопрос.
— Куда идти, — сказала она просто. — Дочь в Ленинграде. Работа здесь. Квартира. — Пауза. — Привыкаешь.
Я слышал это слово — сегодня уже второй раз. Утром — про город, Харьков, как приживаешься. Теперь — про брак, про жизнь рядом с человеком, которого боишься или не любишь.
Привыкаешь. Универсальный советский ответ на вопрос, как жить с тем, что изменить невозможно.
— Вы боитесь его? — спросил я.
Долгое молчание.
— Иногда, — сказала она. — Не физически. Просто… он умеет делать так, что ты понимаешь: лучше не спорить.
— Он вам угрожал?
— Не словами, — сказала она. — Никогда словами. Просто — взгляд. Тон. Ты знаешь, что последствия будут. Не знаешь какие — но будут.
Я смотрел на неё. Она говорила это ровно — как говорят о погоде, о том, что было всегда и не подлежит обсуждению.
— Вера, — сказал я. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не сейчас, потом, — вы знаете, как меня найти.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Вы странный следователь, — сказала она.
— Оперуполномоченный, — поправил я.
— Оперуполномоченный. — Она чуть наклонила голову. — Почему вы это говорите?
— Потому что, когда дело закроется, — сказал я, — ваш муж будет либо за решёткой, либо выйдет сухим. Если первое — вам будет трудно. Если второе — тоже.
Она смотрела на меня.
— Это предупреждение?
— Это информация, — сказал я. — Делайте с ней что хотите.
Мы помолчали. Потом я встал, убрал блокнот.
— Спасибо за время.
— Пожалуйста, — сказала она.
У двери я остановился. Обернулся.
— Ваша дочь в Ленинграде, — сказал я.
— Да.
— Позвоните ей. Просто так.
Она смотрела на меня секунду. Что-то в её лице — едва заметно — дрогнуло.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Я вышел.
На улице я постоял минуту. Думал о Вере — о том, как она сидела прямо в кресле и говорила про привычку. Про взгляд мужа, который объяснял последствия без слов. Про дочь в Ленинграде.
Ещё одна женщина с дочерью в Ленинграде. Нина Васильевна — редко видятся. Вера — по другим причинам, но тоже далеко.
Я думал о Маше. Восемь лет, первый класс. Она не в Ленинграде — она в другом времени, это хуже. Расстояние, которое нельзя измерить километрами.
Пошёл к автобусной остановке.
Горелов ждал в три, как договорились. Мы обменялись коротко — у него по барахолке всё передано, у меня Бритвин закрыт, Фельдман уехал в длительную командировку.
— Фельдман, — повторил Горелов. — Интересно.
— Да.
— Самиздат?
— Похоже на то.
— Это не наше дело. Это КГБ.
— Знаю, — сказал я. — Просто держу в уме.
Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал.
— Ты всё держишь в уме, — сказал он.
— Работа такая.
— Ладно. — Он достал папиросу. — По Колосову: Ирина вызывает его повторно в четверг. Его адвокат — тот же, что у Громова. Это значит, что Громов платит.
— Купил.
— Или запугал. — Горелов закурил. — Не важно. Показания Ляхова стоят больше. Ирина так и сказала.
— Я знаю. Она мне тоже звонила.
— Тогда чего мы беспокоимся?
— Пока не беспокоимся, — сказал я. — Просто наблюдаем.
Горелов кивнул. Мы разошлись по своим столам.
Я достал тетрадь, написал несколько строк про Фельдмана, про деда в тапочках, про Веру — не для дела, просто чтобы не забыть. Потом закрыл.
В половину шестого засобирался домой.
Нина Васильевна сидела на кухне с книгой — я слышал это ещё из коридора. Точнее, не слышал книгу — услышал тишину, в которой читают. Такая особая тишина.
Зашёл.
Она сидела у стола, книга раскрыта. «Новый мир» — журнал, потрёпанный, явно не свежий номер. Подняла голову.
— Пришёл.
— Пришёл. Что читаете?
— Трифонов. «Дом на набережной».
— Хорошая вещь?
— Очень, — сказала она. — Садись, я налью.
Я сел. Она налила чай, поставила перед ним блюдце с вареньем — брусничным, тёмно-красным. Я взял ложку.
— Читайте вслух, — сказал я.
Она посмотрела на меня.
— Вслух?
— Если не против.
Она помолчала — удивлённо, потом с чем-то тёплым в лице.
— Хорошо.
Я слушал. Под раковиной тихо капал кран — я его слышал краем уха, нужно было посмотреть. Но сначала — дослушать.
Нина Васильевна читала хорошо. Ровно, без актёрства, с паузами там, где они нужны. Голос у неё был негромкий, чуть хрипловатый — возраст. Но в этом хрипловатом голосе было что-то правильное — как бывает правильным потёртый переплёт любимой книги.
Трифонов писал про московский дом, про людей, которые в нём жили. Про то, как время меняет людей — незаметно, по чуть-чуть, и вот уже человек не тот, кем был. Про то, как это страшно и как это неизбежно.
Я слушал и думал — не мешая словам течь, просто держа их рядом.
Через какое-то время она остановилась.
— Устала, — сказала она.
— Хорошо читали.
— Трифонов хорошо писал. — Она закрыла журнал. — Ты читал его?
— Нет, — сказал я.
— Почитай. — Она положила журнал на стол между нами. — Там много правды.
Я смотрел на журнал. Потом встал, подлез под раковину — посмотреть кран.
— Прокладка, — сказал я из-под раковины. — Менять надо.
— Давно капает, — сказала Нина Васильевна.
— Почему не сказали?
— Ты сам замечаешь.
Я усмехнулся — тихо, она не услышала. Нашёл запасную прокладку в тумбочке в коридоре — интуиция подсказала, что там должны быть, и не ошиблась. Поменял. Открыл кран — не капает.
— Готово.
— Спасибо, Алёша.
Я сел обратно. Взял журнал, полистал. Проза, стихи, критика. Советский толстый журнал — целый мир внутри, со своими правилами и своим воздухом.
Дома не читал ничего подобного лет пять. Это я говорил Нине Васильевне — сказал под раковиной несколько дней назад. Правда.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Про Харьков вы рассказывали. Как приехали в сорок восьмом. Как привыкали.
