— Помню.
— Вы сказали — привыкаешь к месту, как к человеку.
— Сказала.
— А к человеку привыкаешь — как к месту?
Она посмотрела на меня. Подумала.
— Да, — сказала она. — Наверное, так. — Пауза. — Место становится своим, когда ты знаешь его наизусть. Где асфальт плохой, где в магазине очередь в восемь утра, где лучший хлеб. — Она взяла кружку. — С человеком так же. Знаешь его наизусть — и он становится своим.
— И если этот человек ушёл?
— Тогда знание остаётся, — сказала она. — Даже если человека нет.
Мы помолчали.
— Ваш муж, — сказал я. — Вы его знали наизусть?
— Знала, — сказала она. — Всё — как он пьёт чай, как читает перед сном, как злится. Как думает. — Пауза. — Иногда мне кажется, что я его лучше знаю сейчас, чем когда он был жив. Потому что теперь — только я. Больше некому помнить.
Я смотрел на неё.
— Это одиноко, — сказал я.
— Да, — согласилась она просто. — Но не плохо. — Она допила чай. — Держать кого-то в памяти — это тоже работа. Важная.
— Кто держит вас?
Она посмотрела на меня — долго, с тем выражением, которое я у неё иногда видел и не умел назвать.
— Дочь держит, — сказала она. — По-своему, на расстоянии. — Пауза. — И соседи. — Маленькая пауза. — Ты держишь. Немного.
Я не ответил. Просто сидел.
Она встала — убирать чашки, вытирать стол. Привычные движения. Я смотрел.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— У вас в комнате карниз держится нормально?
Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня с тем редким выражением — почти улыбка.
— Держится, — сказала она.
— Если что — скажите.
— Скажу, — сказала она. — Алёша.
— Что?
— Ешь суп. Я поставила в холодильник, разогрей.
— Хорошо.
Она ушла к себе. Я разогрел суп, поел один на кухне. Суп был хорошим — борщ, со свёклой и мясом. Ел медленно, читал журнал — Трифонов, с того места, где Нина Васильевна остановилась.
Читал долго. Потом убрал, вымыл тарелку.
В коридоре было темно — Нина Васильевна уже выключила свет. Я прошёл к себе тихо.
Лёг на кушетку. Закинул руки за голову.
Думал о Вере — об ухоженной тюрьме, о взгляде без слов, о дочери в Ленинграде. О том, как она сказала «привыкаешь» — и как это звучало.
Думал о Нине Васильевне. О Трифонове, о том, что она читала ровно, без актёрства. О том, что она держит своего мужа в памяти, потому что больше некому.
Думал о Маше.
Не больно. Просто думал. Тихая фоновая нота — всегда там, иногда громче, иногда тише. Сейчас тише.
Это само по себе говорило что-то.
Расстояние становится нормой. Это не хорошо и не плохо — просто факт. Человек адаптируется. Человек привыкает. Человек начинает знать наизусть новое место, новых людей — и они становятся своими.
Горелов — свой. Нина Васильевна — своя. Митрич. Нечаев, наверное, тоже. Даже Ирина — с её сухим голосом и «я этого не слышала».
Маша — тоже своя. Но далеко.
Обе вещи правда одновременно.
Я закрыл глаза.
За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.
Завтра Горелов. Письмо в горком — думали об этом уже несколько дней. Пора.
И Фельдман в Ленинграде. Это потом.
Глава 10
Зимин пришёл в среду.
Не позвонил — пришёл. В половину одиннадцатого утра, без предупреждения. Дежурный пропустил его без вопросов — значит, бывал раньше, знали в лицо.
Я сидел за своим столом, разбирал бумаги по барахолке — нужно было подготовить итоговый документ для передачи в архив. Рутина, бумажная работа. Поднял голову, когда в дверях появился Зимин.
Он был такой же, как в прошлые разы — аккуратный, в сером пальто, с папкой. Спокойный. Оглядел кабинет — Горелов за своим столом, Петрухин у окна, я у дальней стены.
— Горелов Степан Иванович, — сказал он. — Добрый день.
— Добрый, — сказал Горелов ровно. — Чем обязаны?
— Рабочие вопросы, — сказал Зимин. — Я из горисполкома, куратор района по административным вопросам. Есть несколько моментов по взаимодействию с вашим отделом.
Горелов кивнул. Встал.
— Пройдёмте в переговорную.
— Ненадолго, — сказал Зимин. И посмотрел на меня. — Воронов Алексей Михайлович?
— Я.
— Можно вас на минуту?
Горелов чуть напрягся — я видел по плечам. Я встал, вышел в коридор следом за Зиминым. Горелов остался в дверях — смотрел.
В коридоре Зимин остановился у окна. Смотрел на улицу секунду. Потом обернулся.
— Алексей Михайлович, — сказал он. — Вы работаете здесь второй месяц.
— Да.
— Интересно работаете.
Это была та же фраза, что на субботнике. Но тогда — мельком, в сторону. Сейчас — в лицо, прямо.
— Стараюсь, — сказал я.
— Это заметно, — сказал Зимин. Смотрел на меня внимательно — не враждебно, просто внимательно. Как смотрят на что-то, что хотят понять. — Нестандартные методы. Нестандартные результаты. — Пауза. — Откуда вы?
— Из детдома в Энгельсе. Потом армия, потом училище.
— Я знаю биографию, — сказал он. — Я спрашиваю о другом.
Мы смотрели друг на друга. Я держал взгляд — ровно, без вызова, без испуга.
— Не понимаю вопроса, — сказал я.
— Понимаете, — сказал он. Спокойно, без нажима. Просто констатировал. — Ничего страшного. Просто интересно.
Он кивнул — сам себе, как будто что-то решил — и пошёл обратно к кабинету Горелова.
Я стоял у окна. Смотрел на улицу — на те же тополя, тот же асфальт, ту же женщину с авоськой внизу. Обычная улица.
Он знает. Или подозревает. Или — просто следит и проверяет реакцию.
Три варианта. Ни один хорошим не назовёшь.
Я вернулся в кабинет.
Горелов ничего не спросил сразу — дождался, пока Зимин ушёл. Потом закрыл дверь, сел, посмотрел на меня.
— Что он хотел?
— Разговаривал.
— О чём?
— Ни о чём конкретном. — Я сел за свой стол. — Сказал, что я интересно работаю.
— Второй раз уже.
— Третий, — поправил я. — Субботник, потом в отдел, теперь снова.
Горелов молчал. Барабанил пальцами по столу — тихо, думая.
— Воронов, — сказал он наконец.
— Да?
— Это не горисполком.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
Он кивнул. Больше не спрашивал. Достал папиросу, закурил.
Я смотрел в бумаги, но думал о Зимине. О том, что «понимаете» он сказал без вопросительной интонации. Не допрашивал — констатировал. Это был человек, который уже сделал выводы и просто сверял их с реальностью.
Сверил. Получил подтверждение — или не получил. Ушёл.
Что дальше?
В обед была получка.
Советская система начисления зарплаты работала медленно и неточно — я это уже знал. Деньги выдавались наличными в кассе, через кассиршу с именем Валентина Ивановна. Маленькая комнатка в конце коридора, окошко, ведомость.
Я расписался, взял конверт. Пересчитал в коридоре.
Восемьдесят семь рублей.
Я стоял и смотрел на деньги. В моём времени я получал примерно шестьдесят тысяч на руки — немного для московского опера, но жить можно было. Здесь — восемьдесят семь рублей. Зарплата, на которую нужно прожить месяц.
Хлеб — четырнадцать копеек. Молоко — тридцать две копейки. Обед в столовой — рублей шестьдесят-семьдесят в месяц. Остаётся немного, но остаётся.
Я убрал деньги. Пошёл в магазин — нужны были ботинки. Мои скоро окончательно развалятся, я это чувствовал уже неделю.
Обувной магазин на проспекте Ленина работал до шести. Я пришёл в половину третьего — немноголюдно, можно было спокойно посмотреть.
Продавщица — немолодая женщина с перманентом — посмотрела на меня.
— Чего надо?
— Ботинки. Сорок третий размер.
Она пошла в подсобку. Вышла с двумя коробками.
— Вот. Больше нет.
В первой коробке были ботинки коричневые — круглый нос, толстая подошва, грубая кожа. Я примерил левый. Жали в подъёме.
— Они всегда так?
— Разносите, — сказала продавщица.
