Во второй коробке были ботинки чёрные, похожие. Я примерил — сорок третий, но сшиты явно на меньшую ногу. Жали иначе, но жали.
— Больше ничего нет?
— Нет.
— Может, на складе?
— Нет на складе, — сказала она. — Брать будете?
Я смотрел на ботинки. Дома я бы просто открыл маркетплейс, выбрал нужный размер, через два дня привезли бы. Здесь — два варианта, оба плохие.
— Нет, — сказал я.
Она убрала коробки без комментариев.
Я вышел на улицу. Горелов был прав — «добро пожаловать» было самым точным комментарием к советскому быту. Не плохим, не хорошим — просто таким. Так устроено. Привыкай.
Я шёл обратно в отдел и думал о том, что надо спросить у Горелова, как «достать» нормальные ботинки. Через Митрича, наверное. Митрич знал всё.
Совещание было в четыре.
Нечаев разбирал показатели за месяц. Стандартная процедура — раскрываемость, процент, что закрыто, что висит. Горелов докладывал по барахолке. Петрухин — по своим делам, несложным. Я — по Бритвину, по Соседям, по нескольким мелким делам.
Потом — обсуждение методов работы. Нечаев говорил что-то про взаимодействие с участковыми. Я слушал, делал заметки в блокноте.
И сказал это.
Не намеренно. Просто — говорил про методы идентификации в одном деле, которое разбирали на совещании — не нашем, соседнего отдела — и сказал:
— Там можно было использовать анализ ДНК. По биологическим следам.
Пауза.
Нечаев смотрел на меня. Петрухин смотрел на меня. Горелов смотрел на стол.
— Чего? — спросил Нечаев.
— Ну, — сказал я, понимая, что оговорился, — метод идентификации по биологическому материалу. Я читал про это в каком-то западном журнале. Теоретически.
— В каком журнале? — спросил Нечаев.
— Не помню. Что-то по криминалистике.
— Западном.
— Да.
Нечаев смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — медленно, как кивают, когда решили пока не углубляться.
— Теория — это хорошо, — сказал он. — На практике — то, что есть. Продолжаем.
Совещание продолжилось. Я сидел и чувствовал, как Горелов один раз посмотрел на меня сбоку — быстро, без выражения. Но посмотрел.
После совещания Горелов задержал меня в кабинете.
Петрухин ушёл. Мы были вдвоём. Горелов сел на край стола — не за стол, на край, это была другая позиция, менее официальная.
— Воронов.
— Да?
— ДНК.
— Я уже объяснил — читал в журнале.
— В каком журнале?
— Не помню. Западный, по криминалистике.
Горелов смотрел на меня. Долго.
— Это не существует, — сказал он наконец. — Такого метода нет. Я двадцать лет в этой работе — никогда не слышал.
— Теоретические разработки, — сказал я. — Пока не применяется.
— Где ты это читал?
— Степан Иванович, — сказал я. — Я читаю много. Иногда — вещи, которые звучат странно.
Горелов смотрел на меня. Я смотрел на него — ровно, без лишнего.
Это был момент. Горелов думал — я видел, как он думает. Собирал что-то. ДНК. Нестандартные методы. Ляхов — откуда пришла эта идея, ни у кого такой не было. Поведение, которое не вписывается в лейтенанта второго месяца службы.
— Воронов, — сказал он наконец. Тихо, без давления. — Ты кто?
Я молчал секунду.
— Алексей Михайлович Воронов, — сказал я. — Детдом, армия, училище. Ты знаешь.
— Это я знаю, — сказал он. — Я спрашиваю другое.
Мы смотрели друг на друга.
— Степан Иванович, — сказал я медленно. — Ты доверяешь мне?
Пауза.
— Доверяю, — сказал он.
— Тогда — пока этого достаточно.
Горелов смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — один раз, медленно.
— Хорошо, — сказал он. Встал, пошёл к своему столу. — Иди. У тебя дела.
Я встал. У двери остановился.
— Степан Иванович.
— Что?
— Где можно достать нормальные ботинки? Сорок третий размер.
Горелов посмотрел на меня. Потом — первый раз за весь разговор — усмехнулся. Чуть-чуть, одним углом рта.
— У Митрича спроси, — сказал он.
— Так и думал.
Я вышел.
В политех я поехал после обеда.
Не потому что надеялся застать Фельдмана. Потому что нужно было закрыть для себя эту страницу — увидеть своими глазами, что его нет.
Вестибюль, доска объявлений. Объявление висело там же, где я видел его в прошлый раз — «доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке». Я постоял перед ним, читал, хотя уже знал наизусть.
Потом прошёл в деканат.
Секретарь — та же немолодая женщина с очками на цепочке — подняла голову.
— Фельдман Иосиф Львович, — сказал я. — Когда оформил командировку?
— Это не разглашается.
— Я из угро. Воронов.
Она посмотрела на удостоверение. Вздохнула.
— Восьмого октября. Приказ подписан заранее. Сам уехал десятого.
Восьмого октября. Ирина открыла официальное следствие шестого октября. Громов нанял адвоката — мы узнали об этом на следующий день. Фельдман оформил командировку через два дня после открытия следствия.
Случайность? Нет.
— Куда командировка?
— Ленинград. Институт физики при университете.
— Когда вернётся?
— Не указано. Длительная — это значит без конкретной даты.
— Понятно. — Я взял лист бумаги, написал несколько слов — имя, телефон отдела. — Если вернётся — передайте ему это.
Она взяла бумажку, посмотрела.
— Хорошо.
— Спасибо.
Я вышел в коридор. Постоял секунду.
Фельдман знал об открытом следствии — через кого-то, через какие-то каналы. И уехал. Не потому что был причастен к делу Директора — это вряд ли. Потому что следствие могло привлечь внимание к кружку, к самиздату. Достаточно было, чтобы кто-то начал копать — и нашёл не то, что искал, но кое-что другое.
Самосохранение. Понятный инстинкт.
Я записал в блокнот дату — восьмое октября — и вышел на улицу.
Фельдман уехал. Страница закрыта — пока. Том 2.
Домой я шёл пешком — специально. Октябрь, сумерки, листья под ногами. Город в это время суток был другим — мягче, тише. Люди шли домой, магазины закрывались, фонари зажигались.
Я шёл и думал о Зимине.
Три встречи. Субботник — случайно, или казалось случайным. Отдел — официально, с папкой. Сегодня — снова в отдел, прямой разговор.
«Понимаете» — без вопросительной интонации.
Он что-то знает. Не всё — иначе разговор был бы другим. Но что-то — точно. Наблюдал, собирал, сопоставлял. И теперь сверяет с реальностью.
Вопрос: что он сделает с этим знанием?
Два варианта. Первый — КГБ занимается Вороновым как потенциальной угрозой или аномалией. Тогда — время ограничено, рано или поздно начнут разрабатывать официально.
Второй — Зимин действует автономно. По какой-то причине держит это при себе. Тогда — другая ситуация, другие правила.
Я не знал, какой вариант правда. Оба были возможны.
Дошёл до улицы Строителей. Остановился у знакомой двери — второй подъезд, третий этаж. Достал ключ.
В коммуналке пахло едой — что-то жареное, с луком. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось тихое бормотание — телевизор.
Я разделся, умылся. Постучал.
— Войди.
Нина Васильевна сидела в кресле перед телевизором. На экране шла какая-то программа — говорил диктор, за ним мелькали кадры. Она повернулась, когда я вошёл.
— Телевизор барахлит опять?
Я посмотрел на экран. Нижняя треть — полосы, слабые, но видные.
— Тот же контакт?
— Не знаю. Сегодня снова.
Я нашёл отвёртку — она лежала там, где я её оставил в прошлый раз. Снял заднюю крышку. Контакт, который я припаивал, держался — но чуть правее был ещё один, такой же ненадёжный. Я его не заметил тогда.
— Три минуты, — сказал я.
— Я никуда не тороплюсь.
Я поправил контакт, поставил крышку. Включил — полосы исчезли.
— Вот, — сказала Нина Васильевна.
— Вот.
Она смотрела на экран. Я сел рядом на стул — некстати, просто сел. За окном уже темно, в комнате тепло, телевизор бормочет.
