— Проходили мимо, — повторила она.
— Да.
— Понятно, — сказала она. — В коридоре подождите. Я через двадцать минут заканчиваю.
Я подождал.
Мы вышли вместе. Шли по улице — без цели, просто шли. Она рассказывала про дежурство — сдержанно, по делу, без лишних слов. Пациент с переломом, который утверждал, что сам упал. Старуха с давлением — регулярная, приходила каждый вторник. Мальчик, которому зашивали губу после драки с братом.
Я слушал. Рассказывал в ответ — тоже по делу, без лишнего. Хорёк и прилавок. Рябов и мягкий голос.
— И что будет? — спросила она про Рябова.
— Посмотрим.
— Это ответ?
— Это честный ответ.
Она кивнула — как будто это её устраивало.
Мы дошли до её дома. Она остановилась у подъезда.
— Ну, — сказала она.
— Ну, — сказал я.
Мы смотрели друг на друга секунду. Без лишних слов — их и не нужно было.
— Зайдёшь? — спросила она.
— Зайду.
Утром она ушла первой.
Я слышал, как она собирается — тихо, не будя. Закрыла дверь аккуратно. Я лежал ещё минут десять, смотрел в потолок — незнакомый, без трещины.
Встал, оделся, вышел.
На улице было серое утро, похожее на вчерашнее. Дождя не было, но собирался. Я шёл в горотдел и думал — не о Тамаре. Она не ожидала, что я буду думать о ней, это чувствовалось. Параллельные жизни, которые пересеклись на время.
Думал о Громове. О том, что Рябов выполнил своё — и не получил результата. Громов это знает. Что дальше?
Умный человек меняет тактику, когда первая не работает.
Интересно, какая будет следующая.
Глава 8
Горелов позвонил в половину девятого.
Я только допил чай — Нина Васильевна поставила кружку перед тем, как уйти в магазин, не спрашивая. Просто поставила и ушла. Я сидел на кухне один, смотрел в окно на двор. Октябрь уже сделал своё — деревья голые, асфальт мокрый, небо плотное, серое, без просветов.
— Воронов, — сказал Горелов в трубку. — Сегодня в обед — в сберкассу. Со мной.
— По конверту?
— По конверту. Там работает одна женщина, я ей когда-то помог — дело у сына было, закрыли. Она не забыла. Неофициально посмотрит.
— Хорошо. Когда?
— В двенадцать у входа.
Я повесил трубку. Допил чай, вымыл кружку, поставил на место. Через окно было видно, как Нина Васильевна возвращается с сумкой — медленно, осторожно на мокром асфальте. Я вышел в коридор, открыл дверь.
— Давайте помогу.
Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал.
— Я сама.
— Знаю, что сами. Давайте.
Взял сумку. Она не возражала больше.
Сберкасса номер четыре располагалась на улице Советской — двухэтажное здание, очередь с утра, как везде. Мы пришли в начале первого. Горелов кивнул мне — подожди у входа — и зашёл сам. Я ждал на улице, смотрел на людей.
Советская очередь — это отдельное явление. Не просто люди, которые стоят. Люди, которые стоят и живут. Разговаривают, жалуются на погоду, обсуждают цены, рассказывают анекдоты. Очередь как временная коммуна — со своими правилами, своей иерархией, своим юмором. Я привык к этому, я заметил, что привык, и это меня немного насторожило.
Горелов вышел через двадцать минут. Кивнул — пойдём.
Мы отошли за угол. Он достал блокнот.
— Три снятия, — сказал он. — С московского счёта. Август семьдесят восьмого, февраль и июль семьдесят девятого. Суммы — восемьсот, тысяча двести, тысяча. Итого три тысячи ровно за год с небольшим.
— По доверенности?
— Доверенность оформлена на Колосова Михаила Петровича. Дата доверенности — июль семьдесят восьмого.
Я смотрел на блокнот. Колосов снимал деньги со счёта, оформленного на мёртвого человека, по доверенности от Громова. Цепочка замкнулась.
— Это официально не годится, — сказал я.
— Не годится. Но Ирина поймёт, что искать.
— Когда ей передаёшь?
— Сегодня. — Горелов убрал блокнот. — Ты со мной?
— Нет. У меня другое.
Он посмотрел на меня — без вопроса. Просто посмотрел.
— Ладно, — сказал он.
Ирина приняла нас вместе — я всё-таки пошёл. Решил в последний момент: ей нужен контекст, а контекст у меня.
В кабинете у неё было накурено — или просто пахло старыми делами, бумагой и чем-то казённым. Она сидела прямо, как всегда. Посмотрела на нас, когда мы вошли. Ничего не спросила — ждала.
Горелов изложил. Коротко, по существу. Счёт, снятия, Колосов по доверенности.
Ирина слушала. Не записывала — просто слушала с таким видом, как слушают музыкант или шахматист: воспринимают не слова, а структуру.
— Это неофициальный источник, — сказала она, когда Горелов закончил.
— Да.
— Я не могу использовать это напрямую.
— Знаю. Но ты знаешь, что искать.
Она помолчала. Взяла ручку, повертела в пальцах.
— Запрос в московское отделение сберкассы через следствие займёт две недели, — сказала она. — Может, три. — Пауза. — Громов это знает. Его адвокат уже подал ходатайство о прекращении дела в связи с недостаточностью оснований.
— Что за основания?
— Показания Колосова — он теперь говорит, что дал их под давлением. Его адвокат настаивает на недействительности.
Я смотрел на неё.
— Колосов отказался от показаний?
— Официально — пока нет. Но его адвокат — да, тот же, что у Громова — уже направил соответствующее письмо в прокуратуру.
Один адвокат. Это значило, что Громов платит за Колосова. Купил его — или запугал настолько, что тот согласился. Семья в Кирове.
— Петрович? — спросил я.
— Петрович пока держится. Но он пожилой человек и живёт один. — Ирина положила ручку. — Я не говорю, что дело закрыто. Я говорю, что Громов работает быстро.
— Мы тоже, — сказал я.
Она посмотрела на меня. Долго, без выражения.
— Архивные расхождения по плановым книгам, — сказал я. — Вы запрашивали?
— Запрашивала. Завод предоставил документацию. Там всё в порядке.
— Это невозможно.
— Я знаю. Значит, документацию подготовили к запросу. — Пауза. — Громов не зря столько лет курирует это предприятие.
Мы помолчали.
— Что нам нужно? — спросил я.
— Что-то, что нельзя переписать задним числом. — Ирина смотрела куда-то в сторону. — Физическое доказательство. Или свидетель, которого нельзя купить.
— Такой свидетель есть, — сказал я.
— Кто?
— Доктор Ляхов. Он видел что-то в кабинете Савченко — и промолчал. Если его взять правильно…
— Он уже давал показания. Сказал «нет» на все вопросы.
— Он сказал «нет» слишком быстро. — Я смотрел на неё. — Мне нужно с ним поговорить. Не официально.
Ирина смотрела на меня секунду. Потом сказала — очень ровно:
— Я этого не слышала.
— Понял.
Мы встали. У двери она сказала:
— Воронов.
— Да?
— Поторопитесь. У меня есть основания держать дело открытым ещё недели три. Максимум.
— Хватит, — сказал я.
Она кивнула. Мы вышли.
В коридоре прокуратуры Горелов остановился, посмотрел на меня.
— Ляхов, — сказал он.
— Да.
— Ты думал про него с самого начала.
— С первого дня на заводе. Он что-то видел или знал.
— Как будешь говорить?
— Приду домой. Вечером. — Я думал вслух. — Не форма, не удостоверение. Просто разговор.
— Это нарушение.
— Это разговор двух людей.
Горелов смотрел на меня.
— Ты понимаешь, что если Громов об этом узнает — это будет ещё одна жалоба?
— Понимаю.
— И Рябов снова вызовет.
— Пусть.
Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил прямо в коридоре прокуратуры — привычным движением, без оглядки. Никто не сделал замечания.
— Ляхов живёт на улице Мира, — сказал он. — Двенадцать. Квартира восемнадцать.
Я посмотрел на него.
— Откуда знаешь?
— Узнал, — сказал Горелов. — На всякий случай.
Он затянулся, выпустил дым. Мы пошли к выходу.
После обеда было тихо.
