Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

Спрятав письмо и оправив воротник, дон Хуан позволил себе расслабиться.

Где-то на периферии сознания шевельнулся червячок тревоги — старый, проверенный инстинкт солдата, чующего засаду за версту. Тишина казалась неестественной, а тракт — подозрительно пустым. Однако гранд решительно утопил это чувство в предвкушении встречи. В конце концов, нападать на кортеж Демидова, имея в кармане приглашение от самого царя — глупость.

Высокий частокол, потемневший от бесконечных дождей сруб и окутанная паром конюшня выглядели угрюмо, а над воротами, скрипя на ветру, раскачивался одинокий фонарь, швыряя на грязный двор рваные, мечущиеся тени.

Едва колеса карет глухо застучали по бревенчатому настилу, сотник казаков — матерый волк с перебитым носом — пружинисто соскочил с седла. Прищуренный взгляд опытного хищника мгновенно просканировал пространство. Вместо привычного для таких мест гама, перебранки ямщиков и девичьего смеха, двор встретил их тяжелой, неестественной тишиной.

— Эй! — гаркнул казак, разбивая вязкое молчание. — Есть кто живой?

На крыльцо, вытирая руки о чистый фартук, вышел хозяин — кряжистый мужик с окладистой бородой. Его поклон вышел вежливым, но лишенным всякого подобострастия.

— Милости просим, гости дорогие. Места есть, овса вдоволь. Проходите.

Подойдя вплотную, сотник заглянул мужику в лицо. Спокойные, стальные глаза трактирщика смотрели прямо, без страха — слишком уж уверенно для человека, к которому на двор ввалилась вооруженная орда.

— Ты кто таков? — голос казака звучал глухо. — Где прежний хозяин, Митрич? Я его знал.

— Преставился Митрич, — ровно, не моргнув глазом, ответил бородач. — По весне еще. Я теперь за него. Племянник. Зовут Игнат.

Сотник хмыкнул. Легенда звучала складно, однако инстинкт, отточенный годами службы, подавал тревожные сигналы.

— Проверьте всё, — короткий жест парням не требовал пояснений. — Конюшню, сеновал, погреб. Чтоб ни одной крысы лишней.

Пока казаки рассыпались по периметру, Игнат наблюдал за обыском с едва заметной, снисходительной усмешкой.

— Не доверяете, служивый? Время-то мирное.

— Береженого Бог бережет, — отрезал сотник, не сводя с него глаз.

Из кареты, зябко кутаясь в медвежью доху, выбрался дон Хуан. Уральская сырость, казалось, игнорировала меха, пробираясь под самую кожу.

— Мне комнату. Лучшую, — бросил он на ходу, проходя мимо трактирщика. — И камин растопите. Чтоб пекло, как в аду.

— Будет исполнено, барин. Прошу.

Внутреннее убранство дома встретило их запахом жареного лука и кислого пива. Просторная горница пустовала, если не считать одинокого купца, уткнувшегося носом в кружку на дальнем конце длинного стола.

Дона Хуана проводили в боковую комнату — на «чистую половину». Здесь цивилизация заявляла о себе наличием камина, в жерле которого уже весело трещали дрова, и столом, накрытым свежей скатертью. Скинув плащ на гвоздь и водрузив драгоценную шкатулку на стол, испанец рухнул в кресло, вытянув ноги к огню. Живительное тепло начало медленно растекаться по телу, развязывая узлы напряжения в мышцах.

Тем временем во дворе завершалась инспекция.

— Чисто, — доложил вернувшийся есаул. — На конюшне пара ямщиков, дрыхнут без задних ног. В сарае пусто.

Сотник кивнул, принимая доклад, однако внутренняя пружина тревоги оставалась взведенной.

Игнат, проявив чудеса гостеприимства, выкатил на крыльцо пузатый бочонок.

— Слышь, служивые! — голос его окреп. — Барин ваш велел угостить. За здоровье молодых. Вино доброе, фряжское.

Перспектива халявного вина подействовала на казаков магически. Забыв об усталости, они потянулись к крыльцу, на ходу доставая кружки, но резкий окрик командира заставил их замереть:

— Стоять!

Подойдя к бочонку, сотник ловким ударом кинжала выбил пробку, втягивая ноздрями густой аромат вина и пряностей.

— Налей, — короткий приказ хлестнул, как удар плети.

Игнат, зачерпнув ковшом, щедро плеснул рубиновую жидкость в кружку и протянул ее офицеру, однако тот отрицательно качнул головой:

— Ты пей. Первым.

Двор мгновенно погрузился в вакуум тишины. Ладони казаков привычно легли на эфесы сабель: малейшая заминка, испарина на лбу или бегающий взгляд подписали бы трактирщику смертный приговор. Игнат же, широко усмехнувшись, гаркнул: «Да за милую душу!» — и одним махом, не морщась, отправил содержимое кружки в глотку. Крякнув от удовольствия, он утер усы:

— Эх, хорошо пошла! Не отрава, чай.

Перевернутая вверх дном кружка подтвердила: выпито до капли.

Минуту сотник сверлил его тяжелым взглядом. Трактирщик стоял монументом, не шатался, глаза не закатывал.

— Ладно, — буркнул наконец офицер, пряча подозрительность поглубже. — Верю. Наливай братцам. Но чтоб меру знали! Завтра в путь.

Вино полилось рекой. Уставшие, продрогшие люди жадно глотали тепло, которое мгновенно ударяло в голову, развязывая языки. Громче зазвучал смех, кто-то уже затягивал протяжную песню.

Отойдя в сторону, сотник привалился плечом к коновязи. Осушенная кружка разлилась по жилам приятной, расслабляющей тяжестью, притупляя бдительность. Ленивым взором он скользил по фигурам конюхов, возившихся с лошадьми. Странные работники. Слишком молчаливые. Движения их были скупыми и точными, а руки — лишенными крестьянских мозолей от плуга, зато с характерными отметинами от долгого обращения с поводьями или… холодным оружием?

«Мерещится, — отмахнулся сотник, чувруя, как челюсть сводит в неестественно длинном зевке. — Переутомился. Везде врагов ищу».

В уютном тепле «чистой половины» дон Хуан дождался ужина. Дверь бесшумно отворилась, впуская слугу с подносом: румяная утка, свежий хлеб и графин с тем же самым темным вином. Поставив поднос и отвесив поклон, слуга растворился в тенях коридора.

Испанец наполнил бокал, любуясь густой, рубиновой игрой света в гранях стекла.

— За тебя, Белла, — шепот потонул в треске поленьев. — За твое счастье.

Первый глоток обжег небо сладостью с отчетливым миндальным послевкусием.

За окном, перекрывая шум ветра в верхушках сосен, гремели казачьи песни. Мир вокруг казался безопасным, дружелюбным коконом, где все невзгоды остались далеко позади.

Дон Хуан не мог знать, что в этот самый момент трактирщик Игнат, зайдя за глухой угол дома, с хрипом сунул два пальца в рот, вызывая спасительную рвоту. Драгоценное вино, щедро сдобренное сильнейшим сонным порошком, выплескивалось на сырую землю. Не видел он и того, как «конюхи», переглянувшись, начали извлекать из тайников под сеном увесистые дубинки и мотки веревок.

Ночь плотным саваном опускалась на станцию, скрывая тени, что уже начали сжимать смертельное кольцо вокруг карет.

Горница задыхалась в духоте. Растопленный на совесть камин с жадностью пожирал поленья, выплевывая на железный предтопочный лист снопы искр. Расстегнув ворот, дон Хуан механически отправлял в рот куски еды — сказывалась старая солдатская привычка есть про запас, даже при отсутствии аппетита.

Жалобно скрипнула дверь, и в комнату бочком просочился давешний купец, Прохор.

— Не помешаю, барин? — елейный голос и суетливое комканье шапки вызывали раздражение. — В общем зале дым коромыслом, ямщики гуляют, спасу нет. А у вас тихо, благолепие. Дозвольте в уголке присесть, старые косточки погреть.

Испанец брезгливо поморщился. Одиночество было ему сейчас дороже золота, однако гнать старика на мороз не позволяли остатки христианского милосердия.

— Садись, — кивок на дальнюю лавку вышел коротким, как удар. — Только молчи.

— Благодарствую! — Прохор тенью юркнул к столу, примостившись на самом краю.

Получив молчаливое разрешение, он наполнил свою кружку из графина и замер, гипнотизируя взглядом огонь. Впрочем, обет молчания продлился недолго.

— Слыхали, барин, новости из столицы? — вкрадчиво начал он, словно прощупывая почву. — Наместник-то наш, Алексей Петрович, жениться надумал.

Мышцы дона Хуана закаменели. Тема была не просто личной — священной.