Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

С трудом подняв голову, испанец огляделся. Вместо тюремного плаца или лесной поляны его взору предстал обширный, мощенный камнем двор, зажатый в тиски высоких кирпичных стен. Трубы, вонзаясь в черное небо, изрыгали клубы дыма, а воздух дрожал от ритмичного грохота молотов и шипения пара. Это была не тюрьма — это был гигантский, живой механизм. Фабрика.

На крыльце каменного дома, возвышаясь над мизансценой, замерла фигура, закутанная в темный плащ. Глубокий капюшон скрывал лицо, оставляя видимым лишь блеск глаз, отражающих пляску факельного огня.

По правую руку от него стоял тот самый «купец». Ушаков. Лишенный грима, облаченный в мундир, он выглядел холодным и собранным — истинный хозяин положения.

— Принимай гостя, Андрей Иванович, — произнес человек в плаще.

Голос. Этот голос был знаком до боли, до дрожи в коленях.

Голос Смирнова. Генерала, чью смерть оплакивали и подтверждали.

— Принял, — коротко кивнул Ушаков.

Из горла дона Хуана вырвался звериный рык. Узнавание ударило сильнее, чем кулак.

— Ты! — выплюнул он вместе со слюной.

Смирнов медленным движением откинул капюшон, являя миру свое лицо.

— Я. И имею огромное желание побеседовать с тобой, друг мой.

Короткий кивок в сторону подвала флигеля решил судьбу пленника.

— Уведите его.

Гвардейцы, подхватив испанца под руки, поволокли его к зияющему чернотой проему.

— Я ни в чем не виноват! — крик де ла Серда потонул в грохоте работающих механизмов, пока он тщетно пытался вырваться из стальной хватки конвоиров.

Тяжелые двери подвала захлопнулись, отрезая путь к свободе.

Смирнов остался на крыльце неподвижным изваянием. Его взгляд был прикован к закрытой двери.

— Помни, Андрей Иванович, — произнес он, не оборачиваясь. — Он должен заговорить. А не умереть. Мне нужна правда, а не труп.

— Будет правда, — пообещал Ушаков, и в его тоне не было ни тени сомнения. — К утру он расскажет все. Даже то, о чем сам успел забыть.

Глава 10

Удушливая ночь накрыла Игнатовское плотным саваном. Низкие тучи, зацепившись за трубы, погасили звезды, и лишь багровые отсветы доменных печей вспарывали густую тьму заводского двора. Воздух, пропитанный серой и металлическим привкусом, застревал в горле.

Сон не шел. Меряя шагами кабинет и сшибая в темноте стулья, я пытался заглушить тупую боль в висках, но мысли неизменно возвращались к старому кирпичному флигелю на окраине усадьбы. Ушаков превратил его в свою резиденцию, и я прекрасно понимал назначение этого места.

В подвале шла работа.

Толстые стены надежно глушили звуки, да и Ушаков славился умением вести дела тихо, однако воображение, раскаленное бессонницей, подбрасывало одну картину за другой. Запах паленой плоти, лязг инструментов, хрипы ломаемого человека. Дон Хуан де ла Серда. Гранд. Старый вояка, решивший устранить Наследника российского престола.

Презирая испанца за предательство, я все же едва сдерживал тошноту. Пытки — примитивный инструмент, признак инженерного бессилия перед задачей извлечения информации. Мозг должен работать точнее, изящнее клещей. Однако времени на тонкую настройку не оставалось. Нам требовались имя заказчика и схема заговора. Оставив кукловода в тени, мы рисковали получить следующую пулю точно в цель.

— Политику придумал дьявол, — буркнул я, наполняя стакан из графина.

Вода расплескалась из-за дрожащих рук. Сидеть и ждать, пока Ушаков принесет окровавленный протокол, сил больше не было. Набросив плащ, я шагнул за порог. Мне требовались факты, полученные из первых рук.

Путь лежал к гостевому флигелю. Лучшие покои занимал Алексей. Прикрываясь официальной инспекцией новых цехов, Наместник прибыл в Игнатовское ради единственной цели — присутствовать при падении своего будущего тестя. Ему необходимо было взглянуть врагу в глаза.

Желтый прямоугольник окна разрезал темноту. Поднявшись на крыльцо и кивнув вытянувшемуся в струнку караульному, я толкнул дверь.

Склонившись над заваленным бумагами столом, Алексей изображал бурную деятельность. Ведомости сменяли одна другую, перо скрипело, оставляя пометки на полях, однако нервные, рваные движения выдавали его с головой. Наследник лишь убивал время, стараясь не смотреть на чернеющее стекло.

Расстегнутый ворот рубахи открывал мокрую от пота шею, волосы торчали в разные стороны. Рядом с документами притулилась недопитая бутылка вина и пачка писем. Дорогая бумага, легкий аромат духов, летящий женский почерк. Изабелла. Он перебирал эти листы, словно четки грешника.

— Бессонница, Наместник? — тихо спросил я, прикрывая дверь.

Алексей вздрогнул. В поднятых на меня глазах плескалась такая тоска, что стало жутко.

— Какое тут, к лешему, спанье, Петр Алексеевич.

Он дернул подбородком в сторону окна, туда, где работали люди Ушакова.

— Там сейчас… отец моей невесты.

Значит, доклад Ушакова уже прошел, быстро работает.

— Идет дознание, — сухо поправил я. — Работа с преступником.

— Знаю. Тем не менее…

Алексей с силой провел ладонью по лицу.

— Утром я отправил ей колье с сапфирами. Приписал: «Люблю, жду». В то же самое время… — кулак с грохотом опустился на столешницу. — Чувствую себя Иудой. Она верит мне, считает героем, спасителем. Я же использовал ее чувства как наживку, заманив отца в капкан руками дочери. Подлость, учитель. Липкая, невыносимая подлость.

— Необходимость, Алеша. На кону твоя жизнь и судьба Империи.

— Империи… — усмешка вышла горькой.

Подойдя к столу, я зацепился взглядом за верхнее письмо.

«…родной мой, я так счастлива!»

Строчки обожгли, словно раскаленный металл. В голове мгновенно сложилась новая схема.

— Дай сюда, — я протянул руку.

Алексей накрыл бумагу ладонью, защищая самое дорогое.

— Зачем? Это личное.

— Мне нужно оружие. То, что бьет больнее каленого железа.

В его взгляде читалось непонимание.

— Ты хочешь… показать ему?

— Я хочу сломать его. Боль старый солдат вытерпит, его тело привыкло к стали. Но правда разрушит его защиту мгновенно. Он планировал убить возлюбленного своей дочери. А здесь… — я указал на письмо. — Здесь ее голос. Ее счастье. Пусть увидит, что она пишет о тебе. Ну не верю я, что он будет безразличным перед таким.

Алексей колебался. Лицо залила краска стыда: отдать сокровенные строки в руки палача казалось кощунством. Однако ум Наследника, острый и прагматичный, оценил эффективность моего плана.

— Бери, — выдохнул он, убирая руку. — Раз это поможет… Раз спасет хоть кого-то от мук.

Свернув надушенный лавандой лист — странный аромат для застенка, — я спрятал его в карман.

— Собирайся. Идешь со мной.

— В подвал?

— Именно. Твое присутствие необходимо.

— Я не смогу смотреть, как его…

— Мы меняем инструментарий, — перебил я. — Никаких клещей, только разговор. Ты должен смотреть ему в глаза. Ты — Наместник, жених его дочери и мишень его заговора. Пусть видит тебя живым. Пусть осознает глубину своего предательства.

Алексей поднялся. Пальцы, застегивающие пуговицы кафтана, все еще дрожали, но движения стали увереннее. Пристегнув шпагу, он кивнул:

— Хорошо. Веди.

Мы вышли в ночь, где ветер гонял по пустынному двору угольную пыль. Впереди, в подвальном окошке флигеля, мерцал тусклый свет. Мы спускались в преисподнюю за правдой. И, возможно, за прощением.

Запах плесени ударил в ноздри, стоило нам шагнуть за порог. Спускаясь по крутой лестнице, мы слушали, как отражаются шаги от низких сводов, пока в конце коридора дрожащий свет факела не выхватил из темноты обитую железом дверь.

Караульный без лишних слов сдвинул засов. Петли скрипнули, пропуская нас внутрь.

Спертый воздух подвала давил. В центре, пришпиленный к грубому стулу лучом масляной лампы, застыл дон Хуан де ла Серда. Руки скованы за спиной, ноги намертво притянуты к ножкам. Следов побоев не видно — лицо чистое, одежда цела, лишь расстегнутый ворот да мертвенная бледность выдавали его состояние. Испарину на лбу можно было принять за реакцию на жару, но я знал этот симптом.