Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

— Слышал.

— Брешут, будто невеста — из немок. Лютеранка, — продолжал нагнетать купец. — Народ, знамо дело, ропщет. Опять цари в чужую веру лезут, словно им православных девок мало.

Медленно, как поворачивается башня орудия, испанец повернул голову. Взгляд его потяжелел, обещая собеседнику крупные неприятности.

— Врут люди, — отчеканил он. — Не немка она. Испанка.

— Да ну? — картинно всплеснул руками Прохор. — Вот те на! Католичка, стало быть? Папистка? Ох, не к добру это. Латиняне — они ж народ ушлый: придут в дом, иконы повыкидывают, свои порядки начнут насаждать.

— Она примет православие, — отрезал дон Хуан, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Уже приняла. И род у нее древнее, чем у любых ваших бояр.

— Род-то древний, — сокрушенно вздохнул купец, качая головой. — Да кровь чужая. Болтают, отец ее — инквизитор был лютый. Людей живьем жег.

Пальцы гранда сжались на ножке кубка с такой силой, что побелели костяшки.

— Кто говорит?

— Да молва идет. Дескать, не за дочь он радеет, а за Папу Римского старается. Чтоб, значит, Русь под ватиканский престол подвести.

Удар кулаком по столу заставил посуду подпрыгнуть, вино выплеснулось темной кляксой на скатерть.

— Молчать! — рявкнул де ла Серда. — Ты смеешь… Ты хоть понимаешь, с кем говоришь, червь? Я — отец невесты! Я — дон Хуан де ла Серда! И я еду благословить этот брак!

Вопреки ожиданиям, Прохор не отшатнулся и не упал в ноги. Напротив, он разглядывал испанца со странным, почти научным интересом, словно энтомолог — жука.

— Благословить… — протянул он задумчиво. — Или проклясть? Ведь коли она веру сменила, для отца-католика это позор несмываемый. Грех смертный.

Дон Хуан застыл. Слова купца, словно стилет, ударили в самое уязвимое место. Да, формально он принял православие, но душа… Душа оставалась католической, испанской. Вероотступничество дочери было незаживающей раной, с которой он смирился лишь ради ее счастья и величия рода.

— Я люблю свою дочь, — голос прозвучал глухо, словно из подземелья. — И я приму ее выбор.

— А если выбор — смерть? — тихо, почти шепотом спросил Прохор.

Испанец моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Что несет этот дурак?

Желание поставить наглеца на место разбилось о физиологию: язык, внезапно распухший и тяжелый, как свинцовая чушка, отказался повиноваться. Слова застряли в глотке липким комом. Мир вокруг качнулся, контуры камина поплыли, превращаясь в бесформенное огненное пятно.

— Что… — вместо грозного окрика из горла вырвался жалкий хрип. — Что ты…

Взгляд сам собой упал на бокал. Рубиновая жидкость, сладкая, густая, с предательским привкусом миндаля. А затем взгляд метнулся к собеседнику.

Маска добродушного купца слетела с Прохора мгновенно. Исчезла заискивающая улыбка, лицо затвердело, превратившись в камень, а глаза смотрели холодно и расчетливо. Он не сделал ни глотка. Его кубок стоял на столе абсолютно сухим.

— Устал ты, барин, — произнес он, и в голосе вместо купеческой мягкости звякнула сталь. — Спи.

Мозг пронзила запоздалая догадка: ловушка.

Дон Хуан попытался встать — рывком, на рефлексах, как делал это сотни раз в бою. Рука метнулась к эфесу шпаги, висящей на спинке стула, но тело объявило бунт. Ноги подогнулись, будто из них разом вынули все кости, рука бессильно соскользнула с металла.

Гранд рухнул на колени, судорожно цепляясь за скатерть. Посуда с грохотом полетела на пол. Малахитовая шкатулка ударилась об пол, крышка отскочила, и рубины нательного креста сверкнули в отсветах огня зловещими каплями крови.

— Иуда… — выдохнул он на грани сознания.

Тьма, плотная и вязкая, накрыла его с головой. Он рухнул лицом в пыльный ковер.

Андрей Иванович Ушаков — а это был именно он, окончательно смыв с себя личину «Прохора» — медленно поднялся. Холодно взглянув на распластанное тело, он подошел и привычным движением проверил пульс на шее, все как Смирнов учил. Ровный, замедленный. Он обезврежен.

Подобрав шкатулку, начальник Тайной канцелярии аккуратно уложил крест на бархатное ложе и защелкнул замок.

— Доказательство, — констатировал он.

Подойдя к окну, Ушаков рывком распахнул ставни.

Двор утопал в неестественной тишине. Песни смолкли, словно их обрезали ножом. Казаки, отведавшие «щедрого угощения», валялись в живописных позах — на лавках, прямо на земле, у колес телег. Сонный настой Якова Брюса работал без осечек.

Из густой тени конюшни выступили фигуры. Те самые «конюхи» теперь действовали открыто: в руках мелькали веревки, движения были отточенными и быстрыми. Спящих вязали профессионально, изымали оружие, затыкали рты кляпами. Никакой суеты, только чистая механика.

Ушаков удовлетворенно кивнул. Операция прошла чисто.

— Взять его, — бросил он вошедшим в комнату гвардейцам, кивком указывая на испанца.

Охотник стал добычей.

Сознание возвращалось не плавно, а рывком, принося с собой тупую, пульсирующую боль. Затекшие конечности ныли, во рту царила засуха, превратившая язык в кусок наждачной бумаги. Попытка сменить позу успеха не принесла: запястья за спиной стягивала не податливая веревка, а холодная, безжалостная сталь. Кандалы.

Вокруг сгущалась плотная, осязаемая темнота, пропитанная запахами прелой соломы и конского пота. Мир сузился до размеров тесного ящика и бесконечной, выматывающей тряски. Жалобно скрипели рессоры, колеса глухо отбивали ритм по мерзлой земле, увозя пленника прочь от цивилизации.

Это была не его роскошная карета с бархатными подушками. Судя по отсутствию окон и глухим стенкам, его везли в тюремном фургоне.

Он вспоминал. Почтовая станция. Рыжий, вкрадчивый купец. Разговор о дочери, бьющий точно в цель. Вино… Сладкое, густое, с предательским миндальным послевкусием.

Яд. Его опоили.

Сквозь зубы вырвался стон бессильной ярости. Старый, самовлюбленный идиот. Купился на лесть, расслабился, позволил себе поверить в безопасность. Решил, что партия выиграна, и он уже греется в лучах семейного очага.

Семья…

Мысль обожгла. Письмо Изабеллы. Идеальная наживка. Его выманили, как щенка, заставили покинуть неприступную уральскую крепость, лишиться верной охраны и примчаться прямиком в расставленный капкан.

Кто? Тайная канцелярия? Ушаков? Но где логика? Если царь даровал прощение…

Или прощение было лишь частью спектакля?

Холодное, липкое понимание начало просачиваться в мозг. Письмо — фальшивка. Либо… либо Изабелла писала его под диктовку. Под прицелом. Шантаж — древнейший и надежнейший инструмент политики.

«Белла… — шепот растворился в темноте фургона. — Во что они тебя втянули?»

Если дочь предала его добровольно — это крах всего. Если ее принудили — ситуация еще хуже. Она — заложница. А теперь в активе врага оказался и он сам. Неужели угрозы стали реальностью?

Фургон резко качнуло на повороте. Стук колес изменился: вместо мягкой земли под ободами зазвучало что-то твердое.

Слух жадно ловил звуки снаружи. Городской шум, крики торговцев, звон колоколов — все это отсутствовало. Лишь скрип деревьев и завывание ветра.

Они не в Петербурге. Тракт остался позади, кортеж углубился в леса.

Глушь. Идеальное место, чтобы избавиться от тела без свидетелей. Или спрятать так надежно, что не найдет сам дьявол.

Дон Хуан сжал челюсти до скрипа. Сдаваться без боя в его планы не входило. За плечами была Фландрия, за плечами был суровый Урал. Солдат умирает, но не сдается. Он найдет выход, найдет уязвимость в этой схеме.

Внезапно послышались приглушенные голоса, лязг тяжелых засовов.

Задняя дверь распахнулась, впуская внутрь ослепительный свет факела и клуб морозного пара.

— Вылезай, — раздался насмешливый голос.

Грубые руки, схватив за шиворот, рывком вытащили его наружу. Ноги, онемевшие от долгой неподвижности, отказались держать тело, и гранд рухнул в снег.

Его тут же вздернули, заставив встать на колени.