Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

Самолет мягко клюнул носом. Началось долгое снижение.

Внизу показалась земля, но она больше не имела ничего общего с оставленным континентом. Изумрудная, сочная зелень тропиков была изрезана причудливыми лентами рек. Бирюзовые воды океана лениво накатывали на ослепительно-белую кромку прибоя.

Гавана приближалась. Раскинувшая свои старые колониальные кварталы под лучами уходящего солнца, она казалась хищной и прекрасной одновременно.

Толчок шасси о бетонную полосу аэропорта имени Хосе Марти вышел неожиданно мягким.

Турбины стихли. Тяжелая дверь салона с металлическим лязгом и шипением пневматики поползла в сторону.

Альфонсо поднялся, привычным жестом поправил воротник рубашки и перехватил тяжелую ручку дипломата со скальпелями.

Он сделал один шаг на верхнюю площадку трапа.

И его немедленно окатило горячей, плотной волной.

Тропический воздух Гаваны был густым, влажным и тяжелым, как патока. Он пах солью Карибского моря, раскаленным за день бетоном, сладким тростниковым ромом и крепчайшим сигарным табаком.

Этот зной не спрашивал разрешения. Он мгновенно проникал под легкую ткань одежды, выжимая из легких остатки московской прохлады.

Вдалеке, на фоне полыхающего пурпуром и золотом горизонта, лениво покачивали огромными листьями королевские пальмы.

Куба встречала Ала своими душными, бескомпромиссными объятиями. Она обещала не меньше крови, интриг и огня, чем строки мертвого римлянина в его кармане.

У подножия ребристого трапа Альфонсо ждал отнюдь не стройный ряд серых чекистов.

Там, прямо на раскаленном бетоне закрытой зоны, хищно скалился тяжелой хромированной решеткой вишневый «Шевроле Бель Эйр».

Машина выглядела как потасканная жизнью, но все еще роскошная карибская шлюха. С облупившейся краской, но ревущим, глубоким басом мотором.

На ее раскаленном капоте сидел человек.

Он был настолько колоритен, что казался карикатурой, сошедшей с плаката о сладкой жизни.

Широкополая соломенная шляпа. Белоснежная рубашка-гуаябера, расстегнутая на волосатой, влажной груди. На шее — массивная золотая цепь, на которой болтался католический крест вперемешку с потемневшими африканскими амулетами.

Лицо кубинца, темное как красное дерево и изрезанное глубокими морщинами, пересекал старый белесый шрам.

Завидев хирурга, он выплюнул толстую сигару прямо на бетон и расплылся в широчайшей улыбке, сверкнув золотым клыком.

— Эль доктор Змиенко! — проревел он низким, рокочущим басом, раскинув руки так, словно собирался задушить Альфонсо в объятиях. — Добро пожаловать в пекло! Твой старик прислал меня. Зови меня Эктор. Для своих — просто Мачете.

Альфонсо лишь сдержанно кивнул, обходя этого пирата, и забросил свой драгоценный дипломат на заднее сиденье.

Кожа в салоне «Шевроле» пахла тропическим солнцем, пылью и крепким табаком.

Эктор прыгнул за руль. Он даже не стал дожидаться, пока хирург захлопнет тяжелую дверь. Вишневый монстр взвизгнул стертыми покрышками и сорвался с места, оставляя позади опешивших советских техников.

Кубинец рулил одной левой рукой. Правой он виртуозно, вслепую, выудил откуда-то из-под сиденья пузатую бутылку темного, ничем не маркированного рома.

Зубами вытащил деревянную пробку, сплюнул ее на пол и сделал огромный, жадный глоток прямо из горла. Кадык на его смуглой шее дернулся.

— Будешь, док? — Эктор небрежно протянул бутылку Альфонсо, даже не глядя на дорогу. Машину швыряло по узкому шоссе среди пальм. — Смывает московскую серость лучше любого мыла. Настоящий аньехо. Домашний. Дикий.

Альфонсо принял прохладное стекло. Трикстер внутри него радостно оскалился, вдыхая этот воздух свободы. Он сделал щедрый глоток.

Жидкость обдала горло жидким огнем, оставляя послевкусие жженого сахарного тростника, патоки и абсолютной анархии.

— Хорошая анестезия, Эктор, — усмехнулся хирург, утирая губы тыльной стороной ладони.

— Здесь без нее нельзя, компанеро, — кубинец забрал бутылку, снова приложился и зажал ее между колен.

Он крутанул огромный руль, чудом разъехавшись со встречным военным грузовиком. Грохот клаксона мгновенно потонул во встречном горячем ветре.

— Это Куба, док. Здесь все не так, как у вас там, в снегах и кабинетах. Ваши начальники в серых костюмах думают, что привезли сюда свои правила. Марксизм, Ленинизм, планы партии… Хрен там плавал!

Эктор хрипло расхохотался. Золотой клык ярко блеснул в лучах заходящего солнца.

— Остров живет кровью, ромом и румбой. Здесь под каждым портретом Маркса втайне стоит алтарь древних духов Оришас.

Кубинец сделал еще один длинный глоток, не сбавляя скорости на крутом повороте.

— Люди улыбаются тебе днем, кричат «Вива Фидель», а ночью режут глотки из-за косого взгляда на чужую женщину. Жара плавит мозги, док. Кровь кипит. Страсти здесь такие, что никакая партийная дисциплина не удержит.

Машина с ревом вылетела на знаменитую набережную Малекон. В открытые окна ударил соленый, тяжелый бриз. Океан разбивался о каменный парапет высокими пенными волнами.

— Твой отец это понимает. Исай здесь как акула в своей воде, — Эктор уважительно цокнул языком. — Местные его уважают. И боятся до дрожи в коленках. Он решает дела, о которых не пишут в газетах.

Водитель бросил на Альфонсо быстрый, оценивающий взгляд своих черных, блестящих как спелые маслины глаз.

— А теперь вот прилетел ты. Молодой лев из столицы. Старик сказал, что твои руки стоят больше, чем весь золотой запас нашей маленькой республики. Надеюсь, ты умеешь резать не только в стерильных белых залах, док. Потому что там, куда мы едем, будет очень жарко. И очень грязно.

Альфонсо сделал еще один тягучий, медленный глоток.

Огненный ром прокатился по венам, окончательно пробуждая внутри хищника. Того самого заморского дьявола, который чувствовал себя в этой душной тропической ночи так же естественно, как ночные твари в своей стихии.

Гавана за окном стремительно погружалась во мрак. Солнце рухнуло за горизонт, окрасив воды океана в густой, почти черный, багровый цвет. Цвет запекшейся крови.

Город начал дышать. Тяжело. Страстно.

Из распахнутых дверей ветхих колониальных баров выплескивались синкопированные, рваные ритмы румбы. Запах жареного мяса, сладких духов, океанской соли и гниющих фруктов смешивался в один одурманивающий, первобытный коктейль.

На узких тротуарах в свете желтых фонарей мелькали смуглые женские бедра, обтянутые дешевым, но кричащим шелком. Женщины провожали ревущий «Шевроле» долгими, откровенными взглядами, сулящими грех и забвение до самого утра.

Альфонсо опустил бутылку на кожаное сиденье. Его фиалковые глаза, потемневшие от наступающей ночи, хищно блеснули.

— Красивая клетка, Эктор, — бархатный баритон хирурга легко перекрыл рев старого мотора. — И как много в ней кипящей жизни, аж диву даёшься. Но Исай не стал бы выдергивать меня из Москвы спецрейсом ради аппендицита у местного парторга.

Он вальяжно закинул ногу на ногу, привычным жестом поглаживая холодный замок своего дипломата.

— Кто лежит на столе, Мачете? Кого мы собираемся вытаскивать с того света в этой тропической грязи?

Кубинец вдруг перестал скалиться. Его темное, изрезанное шрамами лицо мгновенно окаменело. Он бросил быстрый, нервный взгляд в зеркало заднего вида, словно проверяя, не преследуют ли их невидимые духи.

— Человек, который думал, что он бессмертен, док, — хрипло отозвался Эктор. В его низком басе прорезались нотки первобытного, суеверного страха. — Он перешел дорогу не тем людям. И, по правде говоря, выпил слишком много чужой крови.

«Шевроле» резко свернул с освещенного Малекона в темный, как пасть хищника, район Ведадо. Огромные кроны баньянов сомкнулись над дорогой, наглухо блокируя лунный свет.

— Местные говорят, он заключил сделку с темными силами, — кубинец понизил голос до мистического полушепота. — Ему всадили пули почти в упор. Разворотили всю грудину. Обычный человек истек бы кровью за пять минут. А этот… дышит. Хрипит, пускает кровавые пузыри, но отказывается дохнуть.