Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

— Оба забираем, — вставил Бурилом.

Скупщик присвистнул, переводя взгляд с пил на холсты.

— Судя по струменту да парусам, не избу вы, мужики, рубить собрались. Корабль строите?

— Избу, — не моргнув глазом ответил Атаман. — Большую. С мачтой, чтоб по весне летала. Ещё ткань давай. Обычную, на рубахи да на портки.

— Есть добрый лён, есть шерсть колючая, но тёплая.

— Всё давай. И жратвы собери, — подал голос Волк, вертя в руках точильный камень. — Крупа, сухари. Сало есть?

— Сало слегка лежалое, сухари каменные, зато в котле не разлезутся, — Хромой захромал вдоль полок, сваливая добро в кучу у двери. Глаза его разгорались — барыга уже прикидывал навар.

Он бросил мешок с ячкой на пол и покосился на Беса.

— А ты, Бес, как из петли-то выскользнул? — спросил скупщик как бы невзначай. — Говорили, Изяслав тебя на цепь посадил вёслами ворочать, пока не сдохнешь.

Бес криво усмехнулся, проверяя на крепость моток верёвки.

— Цепь сгнила, Хромой, а я нет. Сам же знаешь речной закон: меньше спрашиваешь — дольше небо коптишь.

— И то верно, — покладисто согласился барыга, отводя взгляд.

Пока они препирались, я бродил вдоль дальних стеллажей, разглядывая ножи, застёжки, костяные гребни и вдруг глаз зацепился за связку цветных лент, ярких как весенние цветы на фоне всей этой серой гнили.

Я остановился. Вспомнил Зою на берегу и то, как она сунула мне свой камешек на шнурке. Этот камешек до сих пор лежал у меня за пазухой, грел грудь.

— Хромой, — окликнул я. — Ленты почём?

— Да кому они тут сдались? — отмахнулся скупщик. — Бабы ко мне не ходят, а мужикам эта радость ни к чему. Валяются с зимы. Забирай так, в довесок к холстам.

Я сгрёб ленты и сунул за пазуху, поближе к оберегу. Прихватил ещё пару резных гребешков. Глупость, наверное. Ночь на дворе, в переулке трупы стынут, руки в чужой юшке, а я девчонке гостинцы выбираю, но почему-то хотелось привезти в Гнездо хоть что-то светлое.

— Ну, что имеем, — Хромой потёр сухие ладони, оглядывая гору товара у порога. — Струмент плотницкий, два рулона парусины, лён, шерсть, жратва, верёвки да по мелочи.

Скупщик зашевелил губами, старательно загибая узловатые пальцы.

— Шесть гривен рубленого серебра, — выдал он наконец, преданно глядя на Бурилома. — Товар знатный, отдаю почитай даром, из уважения.

Волк хрипло расхохотался.

— Шесть гривен? Ты, старый, видать, с печи ударился. Это ж краденое барахло, которое у тебя крысы жрут. Тебе оно за медяк досталось!

— Так риск же какой! — возмутился Хромой, всплеснув руками. — Торг ночной, стража по пятам ходит, того и гляди нагрянет!

— Стража, которая с твоей руки жрёт? — хмыкнул Бес. — Не юродствуй, Хромой. Мы эту присказку знаем.

Барыга кисло поморщился, поняв, что на жалость надавить не вышло.

— Пять гривен и ни резаной меньше. Я тоже кушать хочу.

— Три, — как топором отрубил Бурилом.

— Три⁈ — Хромой аж задохнулся, хватаясь за грудь. — Да я за три гривны только парусину отдам! А струмент? А сало? По миру пускаете, лесные!

— Четыре, — спокойно произнёс Атаман. — Четыре гривны, и мы у тебя до рассвета оставим наши мешки и вот этот бочонок. Заберём на обратном пути. За постой доплачу.

Хромой замер. Жадность в его глазах боролась с нежеланием уступать, но четыре гривны сейчас и плата за хранение — это лучше, чем остаться с носом.

— Четыре с половиной, — тоскливо выдавил он. — Исключительно ради старой дружбы с Бесом.

— Четыре, — повторил Бурилом. — И мы ещё вернёмся к тебе. С серебром.

Скупщик сдался. Тяжело вздохнул и кивнул. Атаман отсчитал куски серебра и выложил на стол. Хромой мигом их сгрёб, и его морщинистое лицо тут же разгладилось.

Он покосился на бочонок с серой, который Волк опустил в тёмный угол.

— Воняет-то как, — поморщился барыга. — Что там?

— То, что тебе лучше не открывать, — отрезал Бурилом. — Если стража всё-таки нагрянет…

— Не нагрянет, а если и сунутся — скажу, знать не знаю, чьё добро. Стояло тут до меня.

— Вот и славно.

Мы вышли за порог. Небо на востоке уже светлело.

— Теперь к Греку, — Бурилом поправил пояс. — Веди, Бес.

Бес вёл нас через город, и Устье менялось с каждым шагом.

Сперва мы месили грязь в кривых посадских переулках, пробираясь между покосившимися заборами, но чем дальше мы уходили от реки, тем выше становились тыны. Грязь сменилась плотно утоптанной землёй, а потом под подошвами и вовсе легла каменная мостовая.

— Каменный конец, — вполголоса пояснил Бес. — Тут мошна города звенит. Купцы, менялы да ростовщики. И стража здешняя — не посадская пьянь. Эти за своё жалованье глотки рвут исправно.

— Обойдём? — прикинул Бурилом.

— А то. Я тут каждую крысиную тропу помню.

Он свернул в проулок, потом в другой, ловко протиснулся через дыру в заборе, которую я бы в жизни не приметил. Мы лезли за ним через чужие дворы и задворки. Один раз пришлось замереть у стены — мимо прошел дозор. Двое стражников с факелами лениво брели по брусчатке, зевая и перетирая какую-то свою склоку.

Наконец Бес остановился у угла и кивнул в темноту:

— Вон там. Видите башню?

Я выглянул из-за угла.

Башня была старая, сложенная из потемневшего камня — такая и сотню лет простоит, и ещё столько же выдержит. К ней притулились настоящие хоромы в два яруса. Окна узкие, как бойницы, железные ворота кованые. Забор высокий, каменный, а поверху поблёскивают вбитые железные шипы. За забором яростно брехали цепные псы.

— Тут Грек и сидит? — Волк сплюнул на камни.

— Он самый. Живёт, паскуда, богаче иного боярина. Говорят, у него там наверху, в башне, варня. Мешает свои зелья, никого к себе не пускает.

— Охрана есть?

— Двое у ворот, ещё двое двор топчут. И псы. Гридню серебро сунешь — он отвернётся, а собаке монетой пасть не заткнёшь.

Бурилом прищурился, разглядывая ворота.

— В лоб не сунемся.

— Дохлое дело, — согласился Бес. — В ворота стучать — пошлют к лешему. Через тын полезем — псы поднимут лай, стража со всего конца сбежится.

— И чего делать? — хмыкнул Волк. — Сидеть под забором, пока он сам не соизволит выйти?

— Он из своей башни по целой седмице может носа не казать. Сидит, порошки толчёт.

Я смотрел на башню. В верхнем узком окне горел свет. Значит, не спит. Работает.

— Бес, — спросил я. — А чем этот Грек торгует?

— Да всяким. Зелья лечебные, мази от хворей, яды.

И тут я заметил дым. Из трубы башни потянулась струйка дыма, едкая даже на вид. В нос тут же шибануло кислятиной.

— Ну и несёт же от него, — Волк брезгливо сморщил нос.

— Варня работает, — пожал плечами Бес. — Соседи вечно на этот смрад жалуются.

Я смотрел на дым, и в голове складывалась картинка.

Грек не добывает селитру сам — он её перегоняет. Пытается вычистить ту грязную смесь, которую привозят с востока. И, судя по едкому дыму, он её безбожно пережигает. Даёт слишком много жару в печи. Соль горит вместе с примесями, и алхимик теряет добрую треть ценного сырья на каждой варке.

Занятно. За это можно зацепиться.

— Волк, — позвал я. — До того светлого окна камнем докинешь?

Волк прикинул на глаз высоту и расстояние.

— Докину. А на кой?

— Весточку передать надо. Записку.

— Записку? — Бурилом повернулся ко мне. — Какую ещё записку, Кормчий?

— Такую, Атаман, после которой он сам нам ворота откроет.

Я огляделся. Бес пошарил за пазухой и протянул мне обломок угля.

— Держи. А калякать на чём будешь?

Я молча оторвал лоскут от тряпки, которую таскал за пазухой. Пристроил ткань на колене и принялся выводить крупные буквы, чтобы можно было разобрать в полутьме.

— Чего пишешь-то? — Волк заглянул через плечо.

Я развернул лоскут:

«Знаю, как снег белым сделать. Без огня. Выходи.»

— Снег? — Волк почесал затылок. — Какой ещё снег, весна на дворе.