Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

К пятому дню визитов к Тихонову половинки покрылись плотной бархатной шубой с каплями золотистого экссудата (то есть выделившийся жидкости) на поверхности. Еще через два-три дня можно будет собирать фильтрат и делать новую порцию мази. Двойной объем исходного материала даст двойной объем лекарства. Грубо — граммов пятьсот мази, может больше. На десятки перевязок. На нескольких больных.

На шестой день температура у Тихонова была абсолютно нормальная — тридцать шесть и шесть. Глубокая рана очистилась полностью. Никакой эпителизации пока, разумеется, не было — до того, как кожа начнет стягивать края, пройдет еще неделя-две. Но вся полость от дна до краев покрылась здоровыми, ярко-малиновыми грануляциями. Предплечье все еще выглядело пугающе для обывателя: синюшно-багровое, с шелушащейся кожей, плотное, как деревянное полено — следствие тяжелейшего воспаления подкожной клетчатки. Обычный человек решил бы, что дело плохо. Но я-то видел главное: острый отек ушел, ткани больше не плавились, гноя не было. Рука была спасена.

Тихонов сидел на кровати в свежей сорочке, выбритый, с подстриженными усами.

— Ну что, доктор, — он чуть лине впервые посмотрел на меня не мрачным взглядом, — скажешь мне правду? Все хорошо, да?

— Скажу. Опасность миновала. Рука ваша при вас останется. Через неделю сможете работать, только осторожно — не поднимайте тяжелого этой рукой еще месяц.

Он молчал секунд пять. Потом сглотнул.

— Три доктора, — сказал он тихо. — Три доктора, и все в один голос: резать. А ты… — Он не закончил, только махнул здоровой рукой.

— Повезло, — скромно ответил я. Хотя мог бы и не скромничать!

— Не повезло. Ты знал, что делаешь. Я это видел. Я в людях разбираюсь!

Он повернулся к двери.

— Степан!

Степан вошел мгновенно — стоял под дверью. Детей Игнат, похоже, воспитывает в строгости. Но они его любят, и очень.

— Принеси.

Степан молча подал отцу конверт. Тихонов протянул его мне.

— Здесь сто рублей. И не смей отказываться.

Я взял конверт. Он был приятно увесистый. Внутри прощупывались бумажки.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо. Если бы не ты, был бы я сейчас без руки. Или без себя.

Марфа стояла в углу и тихо кивала. Вера в дверях промокала глаза платком. Степан смотрел в пол. Я спрятал конверт во внутренний карман.

— Повязки меняйте еще три дня, — сказал я Марфе. — Мазь прежняя, один раз в день. Потом просто чистая марля, и рана затянется сама. Если что-то пойдет не так, пришлите за мной.

— А мази хватит?

— Заедете, дам еще баночку.

На улице было холодно и серо. Довезти меня до дома не предложили — наверное, забыли от волнения. Но какой извозчик, когда в кармане уйма денег! Сто рублей согревали карман и мысли.

Сто рублей.

Я пересчитал их на ходу, остановившись в подворотне. Двадцать пятирублевых бумажек. Целое состояние. Почти три моих бывших жалования у Извекова, где я получал тридцать пять рублей в месяц.

Может, как-то отметить? Зайти в кафе на Невском, заказать кофе с пирожным, посидеть за столиком как нормальный человек, а не как безработный мещанин с волчьим билетом? Мысль была приятная. Теплая кофейня, фарфоровая чашка, какие-нибудь сладости и полчаса покоя. Заслужил, черт побери!

Я отогнал ее. Не время. Сто рублей — это много только на первый взгляд. Надо покупать то, что нужно для лаборатории. Все это стоит денег, и немалых. Сто рублей разлетятся за два месяца, если не быстрее. И что потом?

Но потом — это потом. А сейчас главное другое.

Я шел по Невскому, мимо витрин, мимо вывесок, мимо людского потока, и думал не о деньгах. Пенициллин сработал. Кустарный, выращенный на дынях в крохотной сырой петербургской квартирке, кое-как отфильтрованный, замешанный в ланолин на глаз, без контроля концентрации, без стандартизации дозы — и все равно он получилось! Обширная флегмона, три недели нагноения, десятидневная лихорадка. Три врача подряд расписались в бессилии. А плесень справилась за неделю. Вероятно, что крепкий купеческий организм помог, но все равно.

Я на правильном пути.

Теперь надо думать дальше. Тихонов — один человек. А в Петербурге тысячи таких ран, флегмон, послеоперационных нагноений, от которых люди мрут как мухи. Каждая больница — почти что кладбище, где половина пациентов умирает не от болезни, а от инфекции, занесенной при лечении или раньше. И у меня есть средство, которое может это изменить.

Надо предложить мазь больницам. Не как врач — какой из меня врач без диплома и с волчьим билетом. А как изобретатель. Как аптекарь. Как угодно. Мне запрещено учиться и работать в медицинских учреждениях, но не запрещено предлагать лекарство. Это не трудоустройство, а коммерческое предложение. Пусть попробуют, пусть проверят на своих больных. Результат скажет сам за себя.

Я свернул на дорогу к дому.

* * *

Глава 9

…Баночку я завернул в платок и положил в карман. Маленькая, на четыре унции, тёмного стекла — классика из тех, которые аптекари используют для мазей.

На улице моросило. Осенний Петербург не скупился на сырость: она лезла в рукава, оседала на воротнике, просачивалась в ботинки. Я шёл по набережной Фонтанки, против ветра, и думал о том, что нужно быть скромнее. Не Мариинская и не Обуховская — там меньше шансов на удачу. Мне нужна больница поменьше, попроще, такая, где старший врач сам ходит по палатам и знает каждого пациента по имени. Ну, почти.

Александровская больница для рабочих стояла чуть в стороне от набережной. Я нашёл её сразу, хотя вывеска была небольшой, потемневшей от дождей, буквы едва читались. Деревянные бараки за кирпичным главным корпусом выглядели так, словно их поставили наспех и забыли снести. Крыша на одном из них просела с одного края. Двор был вымощен булыжником, между камнями стояла вода, и идти приходилось осторожно, огибая лужи. У входа в главный корпус дремал на табурете старик в грязном переднике — не то сторож, не то истопник.

Внутри, как обычно, пахло карболкой, кислыми щами и чем-то ещё, неистребимым, больничным — запахом, который не выветривается никогда, сколько ни три полы и стены. Коридор узкий, с низким потолком, выкрашенным масляной краской в тот унылый грязно-жёлтый цвет, который, кажется, специально придумали для таких учреждений. Вдоль стены стояли деревянные скамьи, на них сидели несколько человек с усталыми, терпеливыми лицами.

Канцелярия нашлась в конце коридора. За дверью с табличкой «Письмоводитель» сидел человек лет пятидесяти, плешивый, в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы. Перед ним высилась стопка бумаг, которую он перебирал с видом человека, давно смирившегося с тем, что этой стопке не будет конца.

— Что угодно? — спросил он, не поднимая глаз.

Я объяснил. Мне нужно было встретиться со старшим врачом — по делу медицинского свойства. Я располагаю некоторыми сведениями, которые могут представлять интерес для практикующих врачей.

Письмоводитель взглянул на меня с выражением человека, которому приходится общаться с разными людьми и который давно перестал этому удивляться.

— Имя?

— Дмитриев Вадим Александрович.

— По какому именно делу? Объясните конкретно.

— По делу нового лечебного средства. Я провёл ряд опытов и хотел бы доложить о результатах старшему врачу.

Письмоводитель записал что-то в книгу.

— Подождите. Евгений Фёдорович сейчас на операции. Когда освободится — доложу.

Ждать пришлось больше часа. Я сидел на скамье в коридоре и смотрел на больницу. Мимо проходили сестры милосердия — торопливые, с покрасневшими руками, в серых платьях и белых передниках. Один раз быстро провезли на носилках человека без сознания, с серым лицом и неестественно подвёрнутой ногой — судя по одежде, рабочий с какого-то завода. Сестра бежала рядом и держала его за руку, хотя он этого явно не чувствовал. За деревянной перегородкой слышались стоны — монотонные, через равные промежутки, как часы с испорченным боем.