Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

— Понимаю, — сказал я. — Я не прошу немедленно применять мазь на пациентах. Я прошу об испытании.

Он покачал головой почти сочувственно.

— Не могу. Вы же понимаете: любое лечебное вещество, не внесенное в государственную фармакопею, с точки зрения закона — знахарство. Если я начну применять вашу мазь и что-то пойдет не так — неважно, по какой причине, — я лишусь места, и не я один. Прошерстят всю больницу, я подставлю множество людей. Для официального испытания нужны рецензия в научном журнале, протоколы, комиссия. Да и не дадут мне ничего сделать. Если я дам указание, найдется тот, кто мигом сообщит в департамент о нарушении. А тем наказать врача — за счастье.

— Журнал не примет статью от человека без диплома.

— Знаю… В этом ваша главная трудность. Это надо исследовать научно, подробно, с химическим анализом выделяемого вещества, с контрольными группами, с описанием методики. Работа на год, не меньше, и для нормально оснащенной лаборатории.

Он посмотрел мне в глаза…

— У вас есть выходы на лаборатории?

— Нет.

— Финансирования, тоже, как я понимаю, никакого?

— Увы, нет.

— Жаль, — он развел руками. — Я бы и рад, честно вам говорю. Но у меня здесь сотня с лишним коек, вечный недобор персонала, и возможности разбираться с вашей плесенью у меня попросту нет. Даже если бы остальное решилось само собой.

Я убрал баночку в карман. Поблагодарил его — он, по крайней мере, говорил со мной, а не выпроводил через секретаря.

— Послушайте, — сказал Ларионов, когда я уже взялся за ручку двери. — Если вы когда-нибудь найдете способ оформить это должным образом — обращайтесь. Помогу сдвинуть бюрократическую плиту с места, начнем работать быстро, не теряя времени. Серьезно говорю. А чем помочь сейчас, даже не знаю. Может, какие мысли в будущем и появятся… Но пока ничего не скажу.

Я вышел. Последний разговор меня подбодрил. Не зря я все-таки продолжил свои с виду безнадежные походы по больницам, не бросил после первого и такого аргументированного отказа. Упрямство, как бы банально это не звучало, порой приносит результат.

На улице уже стемнело по-настоящему. Фонари горели тускло, масляные пятна желтого света расплывались на мокрой брусчатке. Я шел домой пешком — тратиться на извозчика непозволительная роскошь — и думал о том, что Ларионов был, пожалуй, единственным из всех сегодняшних собеседников, кто понял, о чем я говорю. И именно поэтому от его отказа было особенно скверно.

Пять больниц. Пять отказов, из которых три были просто захлопнутыми дверями.

Ну а чего ты, собственно, хотел, сказал я себе. Явился без диплома, без должности, без рекомендательного письма, с баночкой самодельной мази и историей про вылеченного купца. И рассчитывал — на что? Что старший врач императорской больницы бросит все дела, выслушает тебя с горящими глазами и немедленно прикажет готовить испытательную палату?

Домой я возвращался уже в сумерках. Ноги гудели — за день я обошел пять больниц, и каждый следующий отказ был тяжелее предыдущего.

Суворовский проспект был почти пуст. Газовые фонари только начали разгораться, и между ними лежали длинные полосы темноты. Я сворачивал в знакомый переулок, когда почувствовал что-то не то.

Двое стояли в воротах подворотни, почти сливаясь с тенью. Не разговаривали, не курили — просто стояли. Я замедлил шаг.

Сзади послышались шаги. Я обернулся. Третий выходил из-за угла — не торопясь, вразвалку, как человек, которому некуда спешить.

Я остановился.

Двое из подворотни подняли с земли глухо звякнувшие железные прутья и сделали шаг вперед. Третий, за спиной, тоже остановился метрах в пяти. У него в руках теперь тоже было что-то, похожее на обломок узкой железной трубы.

Это не грабители, понял я. Они здесь явно с другими целями. Их послал Кудряш, чтобы они забили меня этими железками до смерти или хотя бы переломали мне ноги.

Я разозлился на собственную тупость. Револьвер лежал под шкафом у меня в каморке. Я не взял его, потому что шел по больницам предлагать пенициллиновую мазь и не хотел, чтобы он оттягивал карман. На входах часто дежурят бывшие военные или полицейские, а у них глаз на оружие наметан.

Передний, повыше ростом, с рассеченной губой, медленно приближался, поднимая прут повыше.

Второй обходил меня слева, третий сзади почти не двигался — он просто стоял, чтобы я не смог убежать.

* * *

Глава 10

Трое. Даже не двое. Чтоб совсем с запасом, чтоб наверняка. Классическая «коробочка». Бежать некуда.

Тот, что впереди слева, был покрупнее — широкий, сутулый, в картузе, надвинутом на глаза. Второй поменьше и пошустрее, переступал с ноги на ногу, поигрывая прутом. А сзади — я даже слышал его дыхание — стоял третий, перекрывая выход из переулка.

— Ну чего, — сказал крупный, — потолкуем?

Они не торопились. Видимо, были уверены в исходе: трое на одного, и с железом. Куда он денется. Возможно, сказал затем, чтоб я решил — меня просто ограбят и не сопротивлялся. Выложил кошелек, поднял руки…

Черта с два.

Мысль пришла раньше решения. Тело уже разворачивалось, когда голова еще соображала. Задний ближе всех. Он стоит в трех шагах. Он не ждет, что я пойду на него — он думает, что я побегу от тех двоих, и тогда он перехватит. Ну или начну выкладывать ценности.

Я прыгнул назад.

Не отступил, не шагнул — именно прыгнул. Резко, толчком обеих ног, как с тумбы в воду, только назад. И на этом прыжке, на подскоке, когда масса тела уже летела в нужную сторону, выбросил левый боковой в челюсть.

Газель-панч. Так этот удар называли на ринге, хотя тут, в тысяча девятьсот четвертом, его еще никто не знал. Когда я наблюдал за драками в порту, местные бойцы работали прямыми, иногда размашистыми свингами, но подскок с боковым передней рукой не использовал никто. Слишком необычная механика. Весь вес тела вкладывается в удар через инерцию прыжка, и если попадаешь чисто — а я попал чисто, в самый угол челюсти, то противнику конец.

Собственно, так и случилось.

Бандит даже не вскрикнул. Глаза его закатились, ноги подогнулись, и он повалился на мокрую брусчатку, как подрубленный. Труба выкатилась из ослабевших пальцев и звякнула о камни.

Я подхватил ее. Железный прут, холодный, тяжелый, длиной с аршин. В руке он лег как влитой.

Развернулся к оставшимся двоим.

Секунда тишины. Только где-то далеко, на Суворовском, цокали копыта и скрипели колеса пролетки. Двое бандитов стояли, раскрыв рты. Они ожидали чего угодно — что жертва побежит, что будет умолять, что попробует прорваться, — но не этого. Не того, что их товарищ ляжет от одного удара голой рукой. Возможно, Кудряш предупреждал их о том, что будущая жертва смыслит в боксе, но для них бокс — стоять и обмениваться ударами. А такой бокс против человека с железным прутом катит не очень.

Мелькнула мысль: может, стоило рвануть назад и уйти? Пока замерли, пока не опомнились. Выскочить на широкую дорогу, там фонари, там люди… да и не погонится никто за мной.

Нет. Если я убегу, они найдут меня снова. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Здесь, у дома, где я живу. Здесь, в этих же переулках. Они знают, где я обитаю, знают мой маршрут. И они подготовятся получше. Убежать — значит отсрочить, а не решить.

Надо преподать урок.

…Они бросились на меня одновременно, сообразив, что ситуация, так сказать, выходит из-под контроля, во время инструктажа всех нюансов мероприятия не рассказали. Крупный бежал тяжело, с рыком, замахиваясь арматуриной из-за головы, как палицей. Мелкий забирал чуть правее, целя, похоже, в колени.

Я быстро шагнул навстречу тому, что слева — к крупному. Именно навстречу, сокращая дистанцию, не давая ему закончить замах. И ударил трубой сверху вниз, коротко.