Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

Краска на стенах облупилась во многих местах, под ней проступала сырость. Одно окно в торце коридора было заткнуто тряпкой — стекло, по всей видимости, треснуло и ещё не нашлось времени вставить новое. На подоконнике стоял горшок с геранью — единственное живое пятно во всём этом унылом пространстве. Кто-то за ней ухаживал, поливал, переставлял к свету. Это было почти трогательно.

Евгений Фёдорович появился внезапно. Лет шестидесяти, невысокий, плотный, с коротко стриженной седой бородой и усами. Лицо у него было усталое и немного раздражённое. Халат на нём был чистый, но с большим пятном йода на рукаве, которое не отстиралось до конца. Он заглянул в канцелярию, но через минуту вернулся и подошел ко мне — должно быть, секретарь сообщил о моем приходе.

— Разумовский, — сказал он коротко. — Старший врач. Чем обязан?

— Дмитриев. Я хотел бы поговорить с вами о лечебном средстве, которое разработал самостоятельно.

Он помолчал секунду.

— Ладно. Заходите.

Кабинет у него был маленький, заставленный так плотно, что между столом и шкафом приходилось протискиваться боком. На столе лежали истории болезней, среди них стоял стакан чаю, давно остывшего. На стене висела схема кровообращения, пожелтевшая по краям, приказы, исписанные листы бумаги. Разумовский сел за стол и сложил руки перед собой.

— Слушаю.

Я достал баночку и поставил её на стол перед ним.

— Это мазь на основе экстракта плесени Penicillium. Я проводил опыты в течение нескольких недель. Если коротко: определённые виды этой плесени выделяют вещество, которое убивает патогенные бактерии. Я научился выращивать нужный штамм, снимать с него биомассу и смешивать с ланолином для наружного применения. Несколько дней назад я применил эту мазь при обширной гнойной флегмоне предплечья у пациента, которому врачи рекомендовали ампутацию. На шестой день рана очистилась и начала затягиваться.

Разумовский смотрел на баночку, не перебивая.

— Вы врач?

— Нет. Я имею гимназический аттестат. Работал секретарём у частного доктора.

Разумовский посмотрел в сторону.

— Значит, так, — сказал он. — Я вас выслушал. И что вы хотите от меня конкретно?

— Разрешить попробовать. На нескольких пациентах с гнойными процессами, которым стандартное лечение не помогает. Я готов работать бесплатно, под вашим наблюдением. Если результата не будет — вы просто прекратите.

Разумовский помолчал.

— Понимаете ли вы, что я не имею права использовать препараты, которых нет в Российской фармакопее? Фармакопея, вдруг вы не знаете, это государственный реестр, список одобренных лекарств. Уже вышло пятое издание. Всё, что там не значится, я могу применить только в порядке исключения, с соответствующим обоснованием, на собственный страх, и под свою ответственность. А вы принесли мне что-то в баночке из мутного стекла.

— Понимаю… — ответил я после паузы. А что я еще мог сказать?

— Не уверен. — Он отодвинул баночку. — Вы не первый, кто приходит с подобным. Поверьте, за двадцать пять лет практики я видел разное. Люди несут настойки, порошки, отвары. Все уверены, что совершили открытие. Говорят — вот, я вылечил пациента. Одного, двух, трех. Знаете, что это значит с научной точки зрения?

— Ничего, — мрачно вздохнул я, понимая, куда идет разговор.

— Именно. Ничего. Это могло быть совпадение. Организм мог справиться сам. Могло сыграть роль что-то ещё — промывание, дренаж, который вы, судя по описанию, также делали. Выделить вклад вашей мази из всего этого невозможно без контролируемого опыта. Я уже не говорю про надежность, возможные побочные эффекты и прочее.

— Я и это понимаю, — повторил я. — Потому и прошу разрешить попробовать под наблюдением.

— А я вам объясняю, почему не могу. — Он говорил ровно, не раздражаясь. — Знахарские средства — а это именно знахарское средство, пока не доказано иное, — иногда действительно помогают. Я не спорю. Народная медицина накопила кое-что дельное. Но я не могу ставить это на поток. Даже пробовать на ком-то я не имею права. Не потому что не хочу, а потому что если что-то случится — кто будет отвечать? Вы? У вас нет диплома. Я? Я применил не утверждённый препарат, принесённый посторонним человеком. Даже если ваше средство не навредит, а просто не поможет — сам этот факт даст повод для обвинений. Медицина сейчас под постоянным надзором. Время такое. Я не отрицаю, где-то могут и согласиться. Сейчас в медицине много молодежи, которая верит в то, что наука способна на чудеса. Но врач, который захочет с вами сотрудничать, должен быть очень рискованным человеком. А я не такой.

Он встал, давая понять, что разговор близится к концу.

— Хотите принести пользу? Публикуйтесь. Опишите ваши опыты — методику, наблюдения, результат. Подайте в «Военно-медицинский журнал» или в «Русский врач». Пусть специалисты посмотрят. Если там есть что-то дельное — это путь.

— Меня не напечатают, — сказал я. — Я не врач. У меня нет учёной степени. Редакция даже рассматривать не станет. Тут запрет совсем формальный.

— Это действительно большая проблема, — согласился Разумовский.

Больше он ничего не добавил. Я взял баночку со стола и убрал в карман.

На улице снова моросило. Я постоял под карнизом, глядя на булыжный двор с лужами, на просевшую крышу барака, на старика-сторожа, который так и спал на своём табурете, не обращая внимания на сырость.

…Второй по счету была Николаевская. Я прошел внутрь, спросил у секретаря, могу ли переговорить со старшим врачом по делу, касающемуся нового лечебного средства. Секретарь окинул меня взглядом с ног до головы и бросил коротко:

— Старший врач не принимает без предварительной записи.

— Я готов подождать.

— Записи нет на ближайшие две недели. И по таким вопросам он вряд ли захочет разговаривать.

В третьей, Петропавловской, секретарь (или делопроизводитель, какая к черту разница), выслушал меня с видом человека, который слышит подобное раз в неделю. Сказал, что доложит. Исчез, захватив большую стопку бумаг, за внутренней дверью. Видимо, на подпись их понес. Я стоял в приемной минут двадцать, разглядывая стены. Наконец секретарь вернулся.

— Максим Сергеевич велели передать, что он не занимается средствами, не внесенными в фармакопею.

— Я понимаю, — сказал я. — Но если бы он уделил мне хотя бы четверть часа…

— Он велел передать именно это, — повторил секретарь без всякого выражения.

В четвертой я даже до фельдшера не добрался. Молодой служащий в канцелярии высокомерно выслушал меня и в конце концов произнес:

— Нам нечего обсуждать с частными лицами по поводу лекарственных веществ.

Я вышел на улицу. Небо над Петербургом было серым и низким.

Пятой была Обуховская. Я понимал, что уже там был однажды — по поводу фельдшерских курсов, и там меня отвергли по предписанию Извекова. Но терять было нечего, а старший врач там был другой, не Коновалов, который видел мою фамилию в «черном списке».

Принял меня доктор Семен Петрович Ларионов — лет тридцати пяти, с энергичным, худощавым лицом и быстрыми движениями. Он не заставил меня стоять в приемной — пригласил в кабинет сразу, что уже было неожиданно.

— Слушаю вас, — сказал он, не садясь, только оперся о край стола.

Я изложил все кратко: флегмона предплечья, угроза ампутации, пенициллиновая мазь, результат через четыре дня. Показал образец. Ларионов взял баночку, осмотрел, понюхал — осторожно и с любопытством.

— Это вы сами приготовили?

— Да. Из культуры плесени Penicillium, выращенной на дыне. А основа мази — обычный ланолин.

Он поставил баночку на стол и посмотрел на меня с некоторым интересом.

— И флегмона закрылась?

— Рана очистилась за четыре дня, на шестой пациент уже работал рукой. Прежде врачи настаивали на ампутации.

Ларионов помолчал. Прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Знаете что, — сказал он наконец, — если плесень действительно подавляет бактерии, это было бы… да, это было бы очень серьезно. Я читал работы об антагонизме микробов, Пастер писал об этом еще двадцать лет назад. Но от общего наблюдения до готового лечебного средства…