Барон глядел на меня долго. Потом хохотнул и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.
– Ох, шельма… Это что же выходит. Они себе капкан насторожили, а ты им в капкан этот оспу принесёшь.
– Не оспу. Страх оспы. – Я поднялся. – Оспа у меня в баньке лежит и никуда не поедет. А страх лёгкий, его возить можно.
К заставе мы подъехали во втором часу ночи. Больничные сани, фонарь на шесте, я и трое со мной – Фрол и двое служителей из оспенной команды, все в том самом платье сером, с холщовыми колпаками, в котором ходят к Гущину. Платье это за две недели выучил в лицо весь город.
Трактир ещё светился. В зале, сквозь пар и чад, сидело душ пятнадцать, и человека у дальнего окна я угадал сразу, по тому единственному, что его выдавало. Все в зале что‑то делали, ели, спали на столах, бранились. Этот сидел над пустой чашкой и никуда не спешил.
Хозяин выкатился нам навстречу, и по лицу его было видно, что он предпочёл бы пожар.
– Батюшки… господин лекарь… да у нас же всё чисто…
– Чисто, говоришь. – Я обвёл глазами залу, пар, чад и мокрую солому у порога. – А в Свечном тоже говорили, что чисто. Нынче там пять дворов заколочено.
Трактирщик побелел и стал крутить фартук в кулаках.
– Дык я что… я разве против… вы уж только это, батюшка, без огласки бы…
– Вот и проверим, – сказал я громко, на всю залу, доставая бумагу. – Осмотр ночлежных углов по оспенной части, по порядку, заведённому в столице сего февраля. В городе оспа, любезный, а у тебя на углах спят вповалку по два десятка душ. Веди. Команда, за мной. Прочих прошу сидеть, где сидят, к осматриваемым не подходить.
Слово «оспа» прошло по зале, как сквозняк. Кто‑то перекрестился. Двое у дверей допили залпом и вышли, не доев. Человек у окна остался сидеть над своей чашкой, и я спиной чувствовал его взгляд всю дорогу до ночлежной двери.
В ночлежных углах воняло прелой соломой, мокрой овчиной и человеческой бедой. На нарах и на полу лежали вповалку, головами к стене, и в свете фонаря на нас поднялись два десятка глаз, испуганных, сонных, злых. Я шёл вдоль нар медленно, как и положено при осмотре, у одного поглядел горло, другому велел показать руки, третьего, кашлявшего, слушал трубкой через рубаху.
Готье я нашёл в дальнем углу, на полу, и едва узнал.
Он высох. Щетина покрывала лицо, глаза ввалились, и кашлял он нездорово. На меня он поглядел, не узнавая, потом вдруг узнал, и в глазах его плеснулся ужас. Он побоялся, видимо, что я мог привести за собой его врагов.
Я присел рядом на корточки, взял его запястье и сказал по‑французски, тихо:
– Молчите. Кашляйте. Вы хворый, я вас забираю.
И громко скомандовал через плечо, уже по‑русски.
– Этого в сани. Жар, кашель, глаза мутные. До выяснения свезём к нам, отдельно. Хозяин! Угол его выскоблить, солому сжечь.
Фрол со служителем подняли Готье на носилки, укрыли с головой рогожей, как укрывают заразных, и понесли через залу. Зала при виде носилок раздалась к стенам сама. Человек у окна привстал было, сделал полшага и встал. Я прошёл в двух саженях от него, и мы на мгновение встретились глазами.
Немолодой, невзрачный. Он глядел на носилки, и на лице его шла быстрая работа. Подойти, проверить, кого несут? К оспенным носилкам, руками?
Он не подошёл. Сел обратно и уткнулся в чашку.
Я знал, что он не подойдёт. За такое жалованье не подходят.
Дальше мы на санях поехали не к больнице.
Свернули за мостом, попетляли для верности переулками, Егорыч, ехавший позади на извозчике, нагнал нас и доложил, что хвоста нет. И только тогда мы подъехали к дому Бутурлиных, с тыла, через хозяйственный двор, где нас ждали.
Барон распорядился по‑своему, флигель у сада, тот, где летом жил садовник, был протоплен ещё с вечера, и постель стояла готовая. Прежде чем войти, я переоделся тут же, в сенях флигеля, во всё чистое, что возил с собой в мешке третью неделю, а то платье, в котором ходил по больнице, велел Фролу увязать и не трогать. Руки вымыл дважды и обтёр уксусом. Оспа у меня была за спиной, в баньке у ледника, и таскать её сюда я не собирался.
Готье внесли, раздели, и я осмотрел его при свечах со всем тщанием, на какое был способен в третьем часу ночи.
Оспы я на нём не нашёл. Отыскал застуду, запущенную, недельную, с хрипами в правом боку, и истощение, при котором простуда добивает не хуже оспы. Лечится теплом, питьём, покоем и едой, всем тем, чего он был лишён последние дни.
– В дом, где Митя с Николенькой, ему покуда нельзя, – сказал я барону, отмыв руки. – Не из‑за оспы, оспы нет. Застуда его для детей заразна, как всякая застуда. Две недели – во флигеле, еда – с общего стола, ходить к нему – мне да Дарье Гавриловне, и чтоб платок на лице. Дальше поглядим.
– А сам‑то ты? – Барон поглядел на меня исподлобья. – В дом зайдёшь? Дарья Гавриловна извелась вся.
– Не зайду, Пётр Кузьмич. И до порога не дойду.
– Да ты, кажется, чистый весь, я вижу.
– Чистый, – согласился я. – Только у меня в баньке лежит оспенный, и я к нему хожу через день. Пока он там лежит, мне в ваш дом ходу нет, хоть трижды переоденься. Так что скажите Дарье Гавриловне, что я кланяюсь и что вернусь, как кончится. И вот ещё что. Как только у меня будет материя, я привью весь ваш дом. Митю, Николеньку, Настю, Дарью Гавриловну и дворню до последнего человека. Тогда и ходить буду спокойно.
– Прививать? Дарья тебе таких прививок задаст…
– Задаст, – согласился я. – А после сама первая руку подставит, вот увидите.
– Флигель так флигель. – Барон уже сидел у постели, грузный, в наброшенной шубе, и глядел на учителя. – Ну, Лука Осипович. Здравствуй, что ли, беглец.
– Пётр Кузьмич… – Готье попытался приподняться. – Мне не следовало сюда приходить. Я к вам беду веду, я оттого и ушёл тогда…
– Лежать, – сказал барон тем голосом, каким, надо думать, останавливал когда‑то эскадрон. – Ушёл он! Столько лет за моим столом просидел и взялся вдруг по ночлежкам от меня прятаться. Беду он ведёт. Я, брат, на своём веку столько беды видал, что твоя в моём доме с голоду помрёт. Лежи и молчи, после виниться будешь.
Готье заплакал. Молча, не утираясь, как плачут вконец измученные люди. Потом собрался, откашлялся и заговорил, и говорил долго, вперемешку по‑русски и по‑французски, а мы двое слушали и не перебивали.
Он рассказал барону про Лион. То же, что и мне.
Про девяносто третий год, когда город взяли войска Конвента и начались казни. Расстреливали картечью на равнине Брото, по десяткам, по сотням, гильотина на площади Терро не успевала.
Про отца своего, лионского адвоката, который писал прошения о помиловании даром, всякому, кто ни попросит. За это его и взяли в декабре, а собственные его прошения легли на стол уликой против него самого. Судила отца комиссия из пяти человек, и ушло на всё про всё четверть часа.
Четверо в той комиссии, как я понял из его рассказа, были злодеи обыкновенные, пьяные от власти, каких тогда развелось тысячи. А пятый был иной. Молодой, трезвый, речистый, с хорошим почерком. Он вёл в комиссии бумаги и ставил подписи под списками.
Речь шла о Ренаре.
– Я его видел трижды, господа, и всякий раз близко, как вижу вас. – Готье говорил ровно, глядя в потолок, и только пальцы его комкали одеяло. – Раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука. Вот эта самая рука, белая. А спустя столько лет, за четыре тысячи вёрст, я вижу её снова.
Это он уже знал из моей истории. Тут уже я поведал Бутурлину остальное.
Как Ренар показывал дамам рубец и рассказывал, как пострадал от революции. Рубец у него есть, правда. Только вот получен он вовсе не от революционного штыка.
Я разглядел его ещё в декабре, у Полторацкого, и разглядел как врач. Розовый, налитой, валиком над кожей. Такому рубцу года два, от силы три, а старая рана лежала бы белой плоской ниткой. Откуда он взялся на самом деле, не знали ни я, ни Готье.
