В комнате стояла тишина, только трещала свеча.
– Он не может меня оставить, господа, поймите, – заговорил Готье. – Я один во всём этом городе знаю, что Клавдий Петрович Ренар не жертва Лиона. Он его палач, письмоводитель смерти, и приехал сюда доживать в чужой славе. Одно моё показание, и нет ни славы, ни домов, где его принимают, ни места, которого он ищет. Останется самозванец с чужим рубцом.
– Так подать это показание! – Барон грохнул кулаком по колену. – Завтра же! Оформить по всей форме, при свидетелях, и подать!
– Куда, Пётр Кузьмич? – спросил я тихо.
Он обернулся ко мне.
– Как куда…
– Куда подать? – повторил я. – Глядите сами. Кто таков Лука Осипович по здешним бумагам? Учитель без чинов, эмигрант, три недели ночевавший по углам. А кто таков Ренар? Лионский страдалец, гость лучших домов, человек, за которого скажет слово половина гостиных. Показание одного француза против другого француза, и за вторым свет, а за первым ночлежка. Такую бумагу в лучшем случае положат под сукно. В худшем спросят, а где это вы, господин Готье, изволили скрываться и отчего.
Барон сопел, но молчал. Он знал канцелярии не хуже меня.
– Тут надобен свой человек, – сказал я, размышляя вслух. – Не вообще начальство, а человек в той самой коллегии, где ведают иностранными гостями. Который захочет сам, из любопытства, потянуть за эту нить и проверить лионца по своим ходам. У которого достанет и ума, и связей, и веса.
И тут в памяти моей, сама собой, всплыла гостиная Загряжских, спор о генералах и лекарях, и насмешливый господин, который проиграл мне тот спор по‑французски и с тех пор глядел на меня с любопытством естествоиспытателя.
Аполлон Гаврилович Жадовский. Коллегия иностранных дел.
Вот и свела нас жизнь, Аполлон Гаврилович. Осталось придумать, с чем к вам прийти.
Утром, не спав и трёх часов, я поехал на Охту, и день этот я запомню, полагаю, до конца дней, сколько бы их мне ни отпустили.
В хлеву у Селивана, при свете из отворённой двери, я снял с вымени пеструхи первую материю. Пузырьки дозрели день в день, тугие, налитые, с ясной серебристой водицей. Я вскрывал их ланцетом у основания, набирал лимфу в стеклянные трубочки и запаивал воском концы, и рук моих хватило на шесть трубочек. Шесть зарядов. Первый из них предназначался мне.
К полудню во дворе больницы собрались все, кого я звал, и многие, кого не звал. Робек с тетрадью. Никитин с реестром. Фрол. Прохор со служителями. Сиделки жались у крыльца. Даже Гущина с Марфой выпустили поглядеть из‑за верёвки, что отгораживала банькин угол двора, благо карантин их подходил к концу.
Я вынес табурет на середину двора, снял сюртук, остался в рубахе и закатал левый рукав по плечо. Мороз взял кожу сразу.
– Алексей Степанович, пишите, – сказал я Никитину. – Марта третьего дня. Материя коровьей оспы, снятая сего утра, привита лекарю Салтыкову, Михайле Алексееву сыну, в левое плечо, двумя насечками. Привил себе сам.
Я смочил ланцет, сделал две насечки крест‑накрест, в четверть линии, и втёр лимфу из трубочки. Защипало, и только. Никитин писал. Робек стоял надо мной и глядел так, как глядят на воду, под которой ушёл человек.
Со стороны всё это заняло минуты полторы и выглядело скучнее кровопускания. Того, что делалось у меня внутри, со стороны видно не было.
А внутри я стоял на самом краю и глядел вниз.
Если корова перенесла заразу, через несколько дней у меня на плече поднимется пузырёк, и я запущу цепь, которая закроет от оспы этот город. Если же не объездила, если через коровье тело прошла всё та же полная людская оспа, то я привил её себе сейчас своею рукой, при свидетелях, под запись. И тогда через неделю я лягу в баньку, и дальше как повезёт, а везёт в таких делах двоим из трёх.
Отчего же я не привил её сперва кому‑нибудь другому? За деньги нашлись бы охотники, тот же Петька за три рубля подставил бы плечо не моргнув.
Оттого, что тогда мне следовало бы сменить ремесло.
Лекарь, ставящий на чужой шкуре опыт, которого боится сам, лекарем быть перестаёт, как бы он себя после ни называл. Я это правило вывез из своего века, и здесь оно оказалось ещё верней, потому что здесь между лекарем и знахарем вся разница только в этом.
Сейчас за две тысячи вёрст отсюда мой друг Сергей лежит в австрийском городке с картечью в теле, и Ртищев при нём, и полки идут домой по зимним дорогам, и никто из тех солдат не выбирал, идти ли им под ядра. У них своя война. У меня своя, и неприятель мой не носит мундира, не даёт сражений и не берёт пленных, он берёт городами. Кто‑то должен выходить и на него. А кто выходит первым, тот и рискует первым, так это устроено на всякой войне.
– Готово, – сказал я вслух, опуская рукав. – Реестр закрыть. Всем работать.
Вечером того же дня Балуев прислал спросить, когда вести десятерых. Я ответил, что через десять дней, и не раньше, чем он поглядит на моё плечо.
Дальше потянулись дни, и я прожил их дважды, снаружи и внутри.
Снаружи шла работа. Карантинные дворы отсиживали последние сутки, и я объезжал их с Никитиным, снимая запреты. Аникеев встретил меня как родного, божился, что таких смирных двух недель у него отродясь не бывало, и совал в сани связку новой упряжи, от которой я насилу отбился. Петька, кольнув дров на две зимы вперёд, спросил, можно ли ему теперь к Дуняше, и я отпустил его с лёгким сердцем и с гривенником на гостинец.
– А ловко вышло, Михайло Алексеевич, – сказал Никитин на обратном пути, листая свой реестр. – Двадцать шесть душ сидело, и ни один не слёг. Стало быть, зря сидели?
– Не зря, Алексей Степанович. Оттого и не слёг ни один, что сидели. – Я поглядел на его озадаченное лицо и усмехнулся. – В том вся и беда нашего ремесла. Когда мы своё дело делаем хорошо, со стороны кажется, что мы его не делали вовсе.
Гущин выходил из баньки на солнце, жёлтый, рябой и живой. Лемке писал мне из своей каморки записки всё длиннее, верный знак поправки. Куб варил, соль сохла, Мироныч бранился с подмастерьями.
Внутри шёл счёт.
Первый день, ничего.
Второй день, ничего, только чешутся насечки, и я запрещал себе радоваться: чесаться им положено при любом исходе.
Третий день к вечеру меня познабливало, и в пояснице потянуло, и вот тут я провёл самую длинную ночь этой зимы. Озноб и поясница бывают в начале прививочной ломоты. Они же бывают в начале оспы. Различить их на третий день не умеет никто на свете, и я лежал в своей каморке, слушал собственную поясницу и считал пульс до утра.
Утром четвёртого дня на левом плече, на перекрестье насечек, поднялся пузырёк.
Я поглядел на него в зеркальце для осмотров, потом позвал Робека. Тот надел очки, глядел долго, поворачивал моё плечо к свету и наконец выпрямился.
– Тугой. Водица ясная, ободок червонный, края ровные. – Голос у него был ворчливый и совершенно счастливый. – Прививочный пузырёк, Михайло Алексеевич. Правильный, каких я на Камчатке не видывал. Ваша корова, выходит, умнее всей лондонской коллегии.
– Стало быть, записываем?
– Записываем. – Он снял очки и вдруг протянул мне руку, чего не делал никогда. – А в тетради моей, сударь, будет нынче помечено особо. Видел своими глазами и свидетельствую. Это вам не для славы, Салтыков. Это вам на случай, ежели опять бумагу какую вынут из ящика. Пусть теперь вынимают.
Ломота к полудню отпустила. Жар держался ещё сутки, лёгкий, рабочий, и я его почти любил, потому что он был ровно таким, каким ему положено быть у охтинских ребятишек. Зараза прошла через коровье тело и вышла смирной.
Способ работал. У меня было шесть трубочек, корова с дозревающими пузырьками и город, который можно было начинать закрывать от оспы, плечо за плечом.
За листками к Полторацкому я поехал через день, уже с открытым лицом и в своём платье, потому что прятать мне стало нечего. Тысяча печатных листков про оспу, оплаченных попечительством, ждала меня в кипах и пахла свежей краской, а для меня – победой.
