Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей

Он подумал и назвал мне троих. Соседа по улице, стряпчего, который ходил в ту же комиссию по чужим делам, и отцовского переписчика.

А следом, тем же ровным голосом, сказал, где и в каком году каждый из них умер.

И ни один из троих, как я записал за ним, не умер в Лионе. Один в Кобленце, другой в Митаве, третий в Вене, и умерли в разные годы, порознь, вдали друг от друга. Двое скоропостижно, здоровые ещё люди.

Я записал это и подчеркнул дважды.

Выходит, свидетелей было четверо. Остался один, и он сидел сейчас передо мной на подушках.

На этом месте Готье сломался при мне во второй раз, потому что дошли до его семьи. Матушка его, отдавшая ему отцовские часы и зашившая деньги в подкладку, велела идти в Швейцарию и сказала, что догонит. Не догнала.

Наконец, мы закончили. Готье подписал, свидетели приложили руки, и барон убрал бумагу в шкатулку с двойным дном, а вторую копию я взял с собой.

– Ну вот, – сказал барон, провожая меня через двор. – Заряжено ружьё. Осталось сыскать, кто из него выстрелит.

– Сыщу, Пётр Кузьмич. Есть у меня один человек на примете. Любопытный.

А наутро была пятница, тринадцатое марта, и в наш больничный двор въехал обоз Балуева.

Я такого не видел даже на Сенной. Впереди сани самого Степана Ильича, за ними вторые, с Софьей Аркадьевной и нянькой, третьи с детьми, и дети сыпались из них, как горох из прорванного куля. Десять душ, от девицы на выданье до годовалого на руках. Замыкали обоз сани с гостинцами, которые Балуев, не спросясь, жертвовал больнице, и Фома Игнатьевич уже кружил над ними, как ястреб над курятником.

– Показывайте плечо, Михайло Алексеевич! – загремел Балуев на весь двор вместо приветствия. – Уговор дороже денег!

Я закатал рукав. Пузырёк мой к этому дню подсох и взялся коркой, ровной и чистой, и Балуев разглядывал его так, как разглядывают закладную перед подписью. Сопел, наклонял голову, даже очки достал.

– Стало быть, принялась?

– Принялась, Степан Ильич. Жар был день, ломота два. Теперь этой руке оспа не страшна.

– Ну, коли так… – Он оглянулся на свой выводок и вдруг замялся, и вся его громкость с него сошла. – Ты уж распоряжайся сам, батюшка. Я в этом деле не судья. Веди, как знаешь.

Вот теперь верно. Ставить прививку двум десяткам человек в одном дворе можно только по своему порядку, и порядок этот я держал в голове со вчерашнего вечера.

– Дозвольте, как у меня заведено. Сперва старшие и здоровые, за ними младшие. Дуняшу последней, ей больше всех реветь.

Начали собираться все наши попечители. Подоспела Ознобишина Фёкла Савельевна. Её я попросил побыть у котла и приглядеть за чистой водой. Никитин занялся реестром. Служитель Прохор следил за очередью и родню держал за верёвкой.

И началось то, что я теперь буду вспоминать ещё долго.

Старшая дочь залилась краской и объявила, что при мужчинах рукав не закатает, хоть режьте. Ознобишина увела её за ширму и уговорила в две минуты, а чем, для меня осталось тайной. Годовалая Дуняша орала так, что с крыши сходил снег, и Степан Ильич совал ей пряник, растерянный и совершенно счастливый.

А посреди этого столпотворения работала цепь.

Материю я брал из двух рук разом. Из шести трубочек, что я снял на Охте, одна ушла в моё плечо, а пять лежали в снегу и ещё держались, и из них пошли первые прививки. Дальше в дело вступило моё плечо, та самая корка, с крайнего пузырька, что дозрел позже прочих. И корова стояла на Охте с новыми, дозревающими.

Вот это и есть моя цепь. Одно плечо кормит несколько, привитые нынче дозреют к восьмому дню и накормят следующих, и так пойдёт по городу, покуда есть кому подставлять руку.

Никитин писал мой реестр, не поднимая головы. Пять балуевских старших, за ними младшие, за ними дворня Гагиной и люди от попечительниц. К вечеру потянулись и вовсе чужие, прочитавшие листок у будки. Аграфена Тихоновна явилась «поглядеть на срамоту», просидела до сумерек и закончила тем, что записывала очередь на завтра.

К концу дня явилась и Гагина. Своих людей она прислала ещё поутру, сама же прибыла под занавес, в собольей шубке, оглядела двор, очередь и меня с ланцетом, и осталась стоять поодаль, глядя, как я работаю.

– Записать вас, Елена Кирилловна? – спросил я между двумя плечами.

– Меня прививали в детстве, по‑старому, у батюшки моего был просвещённый лекарь. – Она повела плечом. – Я приехала поглядеть, на что пошли наши деньги. И знаете, что я вам скажу, господин Салтыков? В этом дворе они выглядят лучше, чем в любой гостиной.

Двадцать девять человек за день. Цепь пошла по городу, и оборвать её теперь можно было только вместе со мной.

Под вечер выписался Гущин. Стоял посреди двора, жёлтый, рябой, живой, кланялся на все стороны, и Марфа рядом с ним ревела в голос от счастья. Я глядел на его рябое лицо и думал, что вот этот мужик, сам того не зная, спас пол‑Петербурга. С его пузырька началась моя корова, с коровы моё плечо, с моего плеча город.

– Ты, барин, это… – Гущин мял шапку. – Должники мы твои по гроб.

– Сочтёмся. Марфе скажи, пусть печёт пироги, а прежнюю солому в доме сожжёт. Всю. Это и будет расчёт.

В субботу счёт пошёл уже другой, заводской.

Прибежал семинарист с запиской от лудильщика Мироныча, и в записке стояло три слова, от которых я бросил всё.

«За Рогаткой задули».

Никто бы кроме меня не понял, что это значит. Для меня же это стало причиной передать своих пациентов Никитину и рвануть в аптеку.

Эта фраза означала, что Красовский, Функ и Ренар начали производство хинина с помощью нашего же перегонного куба.

Процесс пошёл.

Во дворе аптеки Лемке было жарко, несмотря на мороз. Куб дышал, из‑под крышки тянуло горьким паром, и Мироныч, злой, закопчённый, встретил меня, не здороваясь.

– Сорок вёдер супротив наших восемнадцати, Михайло Алексеич. Задули вчерась, мне лудильщик тамошний сказывал, он им поддоны клепал. Людей нагнали дюжину. Они одной закладкой возьмут, что мы тремя.

– Возьмут, если сварят. – Я поглядел на наш заплатанный куб. – А сварят они не сразу. Печь новая, куб чужой, люди наёмные. Первые закладки они испортят, помяни моё слово, я на нашей первой сам чуть кору не сжёг. У нас фора, Мироныч. Недели две, может, три. Сколько нам надобно, чтобы выйти с товаром?

– Ежели без сна, к концу той недели наберём первую партию. И то сказать, барин, какая партия. – Мироныч кивнул на полки, где сохли листы с белёсой солью. – Вон, глядите сами. Вот эта соль наша при мне у Адама Васильича на весах стояла. С фунта коры выходит её с напёрсток. Труд адов, а выхода кот наплакал. Окупится ли?

– Окупится, Мироныч. Хина в кору идёт по весу, а соль наша по золотнику. Один золотник заместо горсти горькой трухи, и действует вернее. Лекарям только покажи.

– Оно так. – Мироныч помолчал, замялся и стал вытирать руки ветошью, хотя руки были сухие.

– Ну? Говори уже. Что‑то ещё сказать хочешь?

– Адам Васильич нужен, вот что. Я по меди мастер, а в варке я подмастерье. Вчера закладку перегрел, слил в отход полпуда коры. Мне бы его глаз хоть на час в день.

Вот и пришли к тому, от чего я две недели уходил.

К Лемке я поднялся тяжело, как поднимаются к больному с дурной вестью. Он сидел в постели, обложенный своими записками, и по одному моему лицу понял всё раньше слов.

– Перегрел? – спросил он спокойно. – Полпуда?

– Полпуда.

– Я поеду. – Он уже спускал ноги с кровати. – Час в день, герр Салтыков. Я буду сидеть на табурете и только глядеть…

– Нет.

– Михаил Алексеевич. – Он выпрямился, и голос его зазвенел. – Выслушайте меня один раз, как человека, а не как больного. Мне шестьдесят четыре года. Всю жизнь я варил чужие прописи, и вот единственный раз варится моя. Наша. И я лежу под одеялом, а мальчики жгут кору. Лучше умереть при деле, чем жить при грелке. Это я вам говорю как немец и как аптекарь.

Я сел на край его кровати. Спорить с этим доводом было нечестно, потому что довод был мой собственный. Две недели назад я втирал себе в руку заразу и говорил себе те же самые слова, только по‑русски.