А придумал я это тремя минутами раньше, ещё сидя у него в кресле, на слове «архив».
Мысль пришла простая до обидного. Я всё это время искал улику там, где её нет и быть уже не может, в сожжённых бумагах и в мёртвых свидетелях. А улика лежит совсем в другом месте.
Мне вспомнился тот декабрьский вечер у Полторацкого. Камин, дамы, и Ренар отворачивает манжету. Памятка, дескать, от революционного штыка, сударыни.
А я гляжу на этот рубец через головы. Гляжу как врач и вижу то, чего не видит в зале больше никто.
Такому рубцу года два, от силы три. А штыки, о которых он рассказывает, отгремели в девяносто третьем, и старая рана лежала бы белой плоской ниткой, запавшей и вовсе бесцветной.
И руки его я помню. Твёрдую писарскую мозоль на среднем пальце правой и въевшуюся намертво чернильную тень у ногтя. Годы и годы за бумагой, каждый день, помногу.
Вот, на что я могу сделать упор.
Улика на этом человеке есть, и хранится она не в архиве и не в комиссии. Он носит её при себе и сам показывает всякому, кто согласится ахнуть.
И прочесть её вслух во всём Петербурге может ровно один человек.
А ежели прочесть её при свидетелях, то он разом потеряет имя. Не место в гостиных и не дамское сочувствие, чёрт бы с ними. Он потеряет то имя, которым поручился за пьяного мещанина и под которое им отсчитали денег на медь. Заимодавцы придут за своим на другой же день, и краденый мой куб в сорок вёдер, записанный на пьющего банщика, останется вовсе ничьим.
Один выстрел. И за Готье, и за отца его, и за сердце Лемке, и за наш куб.
Оставалось придумать, как сделать этот выстрел так, чтобы отдачей не убило меня самого.
В больницу я вернулся к вечеру, вымотанный, и в лекарской меня ждали.
У стола, не садясь, стоял мой брат.
Андрей в больнице не бывал никогда. Он стоял посреди каморки в своей аккуратной шинели, со шляпой в руке, и оглядывал моё жильё, койку за ширмой, стопку бумаг на столе, склянку с холодным чаем, и по лицу его шла ровная канцелярская скорбь.
– Живёшь как студент, – сказал он вместо приветствия. – Хуже. Студент хоть кухмистерскую знает.
– Здравствуй, Андрей.
– Здравствуй. – Он поставил на стол корзинку, накрытую полотенцем. – От Елизаветы Карловны. Пирог с вязигой, велено не отдавать, покуда не пообещаешь съесть горячим. Обещай, сделай милость, мне с ответом возвращаться.
Я пообещал и сел, и он сел тоже, на край стула, прямо, как сидел всегда, будто и в гостях служил.
– Я, собственно, вот зачем. – Андрей повертел шляпу. – Семнадцатого числа Алексиев день. Алёшке первые именины, годик. Елизавета Карловна печёт, зовёт тебя к обеду, и слышать не хочет никаких больниц. Отца, сам понимаешь, не будет, стало быть, из Салтыковых ты да я. Приедешь?
Я поглядел на брата. Совсем недавно нас разделяла ссора, которую затеял ещё мой предшественник. А теперь он сидел у меня в каморке, привезя пирог, и звал на именины племянника, и было в этом что‑то такое, от чего у меня потеплело в груди.
– Приеду, Андрей. В самое ремесло моё попал твой Алёшка с именинами, у меня как раз к семнадцатому прививка уляжется.
– Кстати, о прививании. – Брат поднял на меня глаза со значением. – Елизавета Карловна велела спросить. Алёшке твою коровью оспу ставить можно, или мал?
– Можно и нужно. Балуевскую Дуняшу я нынче привил, а она Алёшке ровесница. Привезёте на именины кого из дворни, я привью при вас, поглядите, что за страсть такая. А через восемь дней с того плеча и Алёшку.
– Так и передам. Она, признаться, боится. Начиталась в ведомостях и боится.
– Все боятся, Андрей. Я сам боялся, когда себе ставил. – Я усмехнулся. – Разница между знающим и незнающим только в том, что знающий боится правильных вещей.
– Вот и добро. – Он кивнул, поднялся, взял шляпу. Дошёл до двери. И у двери остановился.
Постоял. Повернулся не сразу, и когда повернулся, лицо у него было не то, с которым он вручал пирог. Такое лицо я видел у него один раз, над поддельной бумагой.
– И вот ещё что, Михайло. – Андрей поглядел мне в глаза. – Будет у меня к тебе в тот день просьба. Очень… – он поискал слово, чего не делал никогда, – очень странная просьба.
– Так говори сейчас.
– Нет. – Он качнул головой. – Сейчас нельзя, я ещё сам не решил, как это сказать. Да и не здесь. Семнадцатого, после обеда, когда гости разъедутся.
– Андрей, ты меня этак до семнадцатого числа заинтригуешь до смерти.
– Ничего, ты крепкий. – Брат надел шляпу и вдруг усмехнулся, коротко и невесело, отцовской своей усмешкой. – Ты только вот что. Приезжай непременно. Мне, кроме тебя, просить некого.
И вышел.
Я постоял над остывающим пирогом, дурея от усталости и от этой загадки. Что такое может понадобиться моему брату, чиновнику министерства юстиции, человеку, для которого странность есть первый признак неблагонадёжности? Служебное? Тогда при чём тут я. Семейное? Тогда отчего не сказать при жене.
Додумать мне не дали.
В дверь стукнули, и вошёл Никитин, и в руке у него был конверт.
– Михайло Алексеевич, вам. Посыльный только что принёс, дожидаться ответа не велено.
Конверт я взял и повертел у свечи.
Бумага у конверта, как я отметил, была дорогая, плотная. Ни герба, ни имени на обороте, ни печатки. Надписано одно, ровным незнакомым почерком. Господину Салтыкову, в собственные руки.
И от конверта пахло женскими духами.
А уж когда я его открыл…
Что ж, содержание удивило меня куда сильнее всего, что я сегодня уже пережил.
Глава 19
Письмо в моих руках было коротким, в одну страницу, и написано так, как в этом веке пишут только женщины. Более того, написано оно было в вольном формате, что меня особенно удивило.
Ни «милостивый государь», ни поклонов, ни единой обязательной завитушки. Просто и прямо, ровным незнакомым почерком.
Писавшая говорила, что знает, как я живу. Что сплю урывками, в каморке при больнице, и ем что придётся. Что первым поставил себе прививку и три дня после этого ходил с озябшим лицом, а на четвёртый повеселел. Что жалости моей она не ищет и ответа не ждёт. Ей довольно, чтобы я знал одно. Кто‑то в этом городе смотрит на меня не только, как на лекаря.
Подписи не было. Даже начальной буквы не было.
Я перечёл дважды и понял, что не могу уловить, в чём тут подвох. Анонимное письмо с явным намёком. Но от кого?
Кто это? Гагина, первым делом. Флирт её у окна так и остался мне непонятен, тут же всё сходилось, и запах духов был тяжёлый и сладкий, как в её гостиной. Только Елена Кирилловна пишет по‑французски и подписывается всегда, ей скрываться незачем.
Кто‑то из молодых попечительниц? Чья‑нибудь благодарная вдова из тех, кого я лечил зимой? Я перебирал лица и не мог остановиться ни на одном.
Про то, что кто‑то в этом городе три дня подряд глядел на моё лицо и заметил, когда оно повеселело, я думать себе запретил. Об этом было слишком странно думать в третьем часу ночи, над остывшим пирогом.
Письмо я убрал в тетрадь Никитина, между листами реестра, где его никто не стал бы искать. И до утра проспал, как убитый.
А утром семнадцатого, перед выездом к брату, Никитин доложил мне то, за чем я посылал его ещё в начале недели.
А посылал я его в Воспитательный дом. Это приют для тысяч городских подкидышей и сирот, и он был далек от обычного оспенного барака, где изолировали умирающих. Но именно там держали главную оспопрививальную станцию столицы: младенцы из приюта служили живым «запасом» – от одного к другому передавали свежую лимфу, снабжая вакциной всю губернию.
– Ездил в Воспитательный дом, Михайло Алексеевич, как велено. Справлялся по казённой части. – Он развернул записку. – Своя цепь у них пресеклась ещё в январе, некого стало прививать, вот и оборвалась. Из Москвы им слали на стёклышках, под воском, дважды. Оба раза по морозу пришло мёртвое. Царапали детей, ждали пузырька, а пузырька нет.
