– Хорошо, что не как пациент, – сказал я. – Потому что как пациенту мне пришлось бы вам напомнить, чем кончился ваш последний выезд на мороз. Судорога сердечных жил, Адам Васильевич. Вторую такую вы можете не пережить, и тогда пропись ваша осиротеет совсем.
– И что же вы тогда предлагаете? Какой у нас есть выбор?
– Оттого предлагаю сделку. Ездить будете. Через день, на час, в самое тепло дня, в крытых санях, с грелкой в ногах, и во дворе не стоять, сидеть у печи в тулупе. Волноваться запрещаю. Увидите, что Мироныч жжёт кору, говорите тихо и с улыбкой, вот как я вам сейчас. А сверх того часа командуете отсюда, записками. И первая склянка нашей соли, которая пойдёт на продажу, будет подписана вашей рукой. Не моей. По рукам?
Лемке глядел на меня, и глаза у него были мокрые.
– Вы страшный торговец, герр Салтыков. Страшнее всякого купца. – Он протянул мне сухую ладонь. – По рукам.
А внизу, у аптечного крыльца, меня дожидался Тихон Ковалёв, и по тому, как он топтался и глядел в сторону, я понял, что он принёс не пустое.
– Барин, я про тех, за Рогаткой. Дознался наконец, кому тот дом принадлежит, при котором варка идёт.
– Ну?
– А ничьё оно! – Тихон ухмыльнулся. – Записано на мещанина, что при бане живёт, за Обводным. Мужичонка тихий, пьющий, отродясь медью не торговал. Подставили его, ясное дело, за пятерную.
Этого я и ждал. Такие дела всегда пишут на пьющего мещанина, чтобы в случае чего было с кого взять.
– Дальше говори. Деньги чьи?
– А вот тут, барин, самое занятное. – Тихон понизил голос. – Денег ему дали под поручительство. Своим именем за него поручился человек, который к меди и к аптекам никакого касательства не имеет. Француз. Который лионский.
Ренар.
Всё разом сошлось. Функ и тот же Красовский слишком малы, чтобы им доверили такое дело. Красовский благодаря мне уже лишился имени и веса.
А вот у моего «лионского страдальца» имя есть, и стоит оно, как я понимаю, дорого, потому что за него ручается половина гостиных. Он им не соучастник по краже куба и не приказчик. Он у них залог. Он то самое доброе имя, на котором вся их затея и держится.
И значит, вся их постройка держится у меня перед глазами на одном. На добром имени единственного человека.
Отними у него это имя, и заимодавцы придут за своим на другой же день. Мещанину этому платить нечем, а куб мой краденый, и хозяина у него на бумаге нет вовсе.
– Тихон. – Голос у меня сел. – Ты понимаешь, что ты мне принёс?
– Понимаю, что важное. Иначе не бежал бы.
– Иди отдыхай. И прибавь себе рубль сверху, сам возьми у Никитина.
К Жадовскому я попал в понедельник, через Загряжских, запиской, в которой стояло, что лекарь Салтыков просит уделить ему полчаса по делу, о котором в записках не пишут. Расчёт был простой. Человека любопытного такая записка притягивает, как магнит – гвоздь.
Он принял меня дома, в кабинете, где книг было больше, чем мебели. Худой, подвижный, с насмешливой ухмылкой, он усадил меня, поглядел с минуту и заговорил первым.
– Как я долго ждал, – сказал он. – Ждал, когда же вы ко мне придёте, господин Салтыков. С того самого вечера у Загряжских, где вы разбили меня по‑французски, выучив язык, как мне передавали, за две недели. Мы после этого ещё много раз пересекались, но всё по моей инициативе. А тут вы явились! И с чем же пришли?
Я положил перед ним копию показания Готье.
Он читал молча, не меняясь в лице у меня на глазах, только на втором листе потянулся к перу и стал делать пометки на отдельном листке, мелкие, острые. Дочитал. Перечитал первую страницу. Отложил.
Мнение человека, который работает с иностранными делами, мне было крайне важно.
– Кто ещё это видел? – спросил он.
– Барон Бутурлин, при котором писано. Свидетели подписи, люди его. И тот, о ком писано, знает, что бумага существует. С позавчерашнего дня.
– Знает. – Жадовский поднял бровь. – Это вы ему сами сказали, надо полагать? Лицом к лицу?
– Сам.
– Зачем? – Он подался вперёд, и в глазах его зажглось то самое любопытство естествоиспытателя, которое я помнил по гостиной. – Нет, я понимаю зачем, я хочу услышать, как вы это себе объясняете.
– Затем, что теперь он торопится. – Я пожал плечами. – Торопливый человек ошибается. А неторопливый Ренар не ошибся ни разу, и это меня утомило.
Жадовский рассмеялся, коротко и с удовольствием.
– Вы делаете успехи не только во французском. – Он побарабанил пальцами по бумаге. – Ну‑с, а теперь позвольте я вас поспрашиваю. Люблю, знаете, когда человек сам себе отвечает, выходит убедительнее.
– Спрашивайте.
– Кто таков ваш свидетель по здешним бумагам?
– Учитель без чинов. Эмигрант.
– Под своим ли именем живёт?
Я помолчал. Отвечать на это мне не хотелось. Не ответить было нельзя.
– Нет.
– Выходит, первый вопрос всякого присутственного места будет вовсе не о Ренаре. – Жадовский поднял бровь. – Он будет о том, кто таков этот господин и отчего он тринадцатый год живёт по чужому виду. Дальше. Куда прикажете писать запрос?
– В Лион.
– В город, который тем же декретом постановили срыть, а имя его отменить. – Он развёл руками. – Хорошо, делать запрос в архив, да? Чей архив, господин Салтыков? Той комиссии, которой нет уже тринадцать лет? Кто, по‑вашему, жёг эти бумаги первым?
Вот тут я и увидел, куда он ведёт. И договорил сам, потому что дошёл своим умом и потому что дальше молчать было глупо.
– Те, кто в них значился. Им это было нужнее всех прочих.
– Именно.
– Свидетели, – сказал я и осёкся на полуслове.
Потому что свидетелей у меня четверо. И трое из них лежат в земле, в трёх разных городах, и легли туда не в один год.
Я знал это со вчерашнего дня, своей рукой записал и подчеркнул. И только сейчас, в чужом кабинете, сложил эти три смерти в одну строку.
Мне Готье вчера говорил о них спокойно, будто о своей одной только беде. Дескать, знавшие его люди умерли, такая уж вышла судьба. А судьбы тут никакой и не было.
Свидетеля из Лиона хоронят в Кобленце. Другого в Митаве. Третьего в Вене. Здоровые ещё люди, и все трое поодиночке, в разные годы. Их разыскали по всей Европе и убрали одного за другим, не спеша, за тринадцать лет, чтобы никто ничего не сложил. И я сижу тут и складываю это первым.
Остался четвёртый. Он лежит нынче во флигеле у барона и кашляет.
– Кто‑то прибирал за собой все эти годы, – проговорил я. – И прибрал почти начисто. Осталась одна живая душа, и та у меня на руках.
– Вижу, объяснять вам не надобно. – Жадовский откинулся на спинку. – Итог сами скажете?
– Скажу. Проверка пойдёт долго и кружным путём. Через полгода вам ответят, что подтверждений не найдено, и будут по‑своему правы. А Ренар за эти полгода узнает, что им интересуются, и станет вдвое осторожнее.
– И на что же тогда годна эта бумага?
– На похороны, – сказал я. – Ежели со мной или с Готье случится дурное, её прочтут иначе.
Жадовский поглядел на меня с откровенным удовольствием.
– Извольте, беру и кладу, где сохранят. Стреляют такие бумаги один раз, зато метко. – Он собрал листы. – А от вас, сударь, потребуется молчание. Долгое. И молчать придётся тогда, когда Ренар станет улыбаться вам в лицо, а он станет, теперь непременно станет. Вытерпите?
– Пятый месяц улыбаюсь людям, которые пишут на меня доносы. – Я пожал плечами. – У меня рука поставлена.
– И последнее. Услуга за услугу, так заведено. Что попрошу, ещё не знаю. Но попрошу непременно, и это будет по вашей части.
– Идёт, Аполлон Гаврилович.
Он проводил меня до дверей, и уже в дверях остановился и прищурился.
– А вы ведь не расстроились, господин Салтыков. Вот что мне любопытно. Я вам сейчас, по совести говоря, отказал, а вы уходите с таким лицом, будто вам что‑то подарили. Придумали, выходит, иное. Скажете?
– Скажу непременно, – ответил я. – Как выйдет.
– Не скажете, – усмехнулся он. – Ну, бог с вами. Только знайте, что мне интересно.
