Вот и весь ответ, и другого я не ждал.
Дело это в империи идёт пятый год под рукой самой государыни. Так что я тут ни первый, ни единственный. Беда в другом. Вакцина эта живая, её не запасёшь ни в склянке, ни в леднике, и всякий, кому она понадобилась зимой, оказывается ровно там же, где оказался я месяц назад. Перед пустым ланцетом.
Оттого и корова.
И вот что из этого выходило, если додумать до конца. Нынче, в марте, живая материя во всём Петербурге была у меня одного. У меня, у пеструхи на Охте и у двадцати девяти человек, привитых в четверг.
– Хорошо, Алексей Степанович. Запишите в реестр как справку. И вот ещё что. Всякому, кто явится за материей от казённых заведений, отпускать. Даром и без разговоров, с одной только записью, кому и когда.
– Даром? – Никитин поднял глаза.
– Даром. Цепь тем и хороша, что чем длиннее, тем крепче.
* * *
Дом брата на Сергиевской я узнал издали по чистому крыльцу. Всё у Андрея было чисто, ровно и по местам, вплоть до сугробов вдоль дорожки, которые дворник, надо думать, выравнивал лопатой под линейку.
Алексиев день. Стол я застал постный, потому что до Пасхи ещё далеко, но богатый, с грибами, с расстегаями, с рыбой трёх сортов. Гостей немного, сослуживцы брата с жёнами да Балуевы через два двора, Степан Ильич с Софьей Аркадьевной, и на сей раз, слава богу, налегке, оставив детей дома. Посреди всего этого, на руках у няньки, сидел именинник, годовалый Алёша, и глядел на мир круглыми, очень серьёзными глазами, отцовскими.
Елизавета Карловна встретила меня в дверях, сухо, точно и тепло разом, как умела только она.
– Пирог доели?
– Доел, Елизавета Карловна. Горячим, как велено.
– Врёте, но врёте учтиво. – Она отобрала у меня шапку. – Девку я привела для прививания, как вы Андрею наказали. Дуня, из наших, дворовая. Она согласна. Только скажите мне честно, это правда не страшно?
– Правда, – ответил я. – Глядите сами.
И я привил её тут же, в передней, при всех, кто вышел поглядеть. Дуня, курносая девка лет шестнадцати, зажмурилась и вытянула руку. Две насечки, материя с моей же корки, тряпица. Она открыла глаза, поглядела на плечо, поглядела на меня и сказала разочарованно:
– И всего‑то, барин?
– И всего‑то, – согласился я. – Через неделю пузырёк, три дня ломоты, и оспа тебе не страшна до самой старости. Елизавета Карловна, через восемь дней с её плеча привью Алёшу. Годовалую Балуева, вон, спросите у Софьи Аркадьевны, я в четверг привил, она и не пикнула.
– Пикнула, – сказала Софья Аркадьевна. – Ещё как пикнула. Но здорова, вот вам крест.
Обед прошёл шумно и легко, как проходят обеды в домах, где хозяева гостям рады. Балуев рассказывал про снег с крыши, сослуживцы брата толковали о своём, Елизавета Карловна поглядывала на дверь детской. А я сидел, ел расстегаи и думал, что три месяца назад в этом доме меня встречали через губу, а нынче я тут именинному племяннику родной дядька, и брат сидит напротив и глядит на меня просто, по‑домашнему, и канцелярский прищур куда‑то делся.
Он проводил гостей сам, до крыльца, каждого. А потом вернулся, притворил дверь в столовую и сел напротив меня, прямо, как сидел всегда.
– Ну, – сказал я. – Говори свою странную просьбу. Всё жду не дождусь, когда ты мне уже раскроешь свою тайну.
Андрей помолчал. Выровнял на столе солонку, ножик и хлебницу, в ряд, отцовским жестом, который я уже знал. И заговорил, глядя на солонку.
– У нас в канцелярии есть дело. Какое, не спрашивай, сказать не могу и не скажу. По делу проходит человек, которого шестой месяц не могут допросить. Всякий раз, как за ним посылают, он в постели. Немощен. Свидетельство лекаря при нём имеется, лекарь известный, подпись честная. И всё бы ничего, только дело от этого стоит, а стоять ему нельзя. – Он поднял глаза. – Я хочу, чтобы ты на него поглядел.
– Лечить?
– Нет. – Андрей качнул головой. – Лечить его есть кому. Я хочу, чтобы ты мне сказал, болен он или притворяется. Только это. Больше ничего.
Я поглядел на брата. На человека, для которого лекарь у постели подследственного есть вещь столь же дикая, как канцелярист в операционной.
– Андрей. Ты понимаешь, что ты просишь? Ты зовёшь лекаря туда, где лекарям делать нечего.
Вернее, в моём веке такое проводилось, но здесь это, своего рода, новшество.
– Понимаю. – Он усмехнулся, коротко и невесело. – Оттого и сказал, что просьба странная. Оттого и просить, кроме тебя, некого. Всякий другой лекарь напишет мне то, что уже написано. А ты… – он поискал слово, – ты глядишь иначе. Я это видел. Над Алёшей видел, над той бумагой видел. Мне надобно, чтобы кто‑то поглядел иначе.
Я молчал долго. Внутри у меня в это время сходились и расходились две вещи. Одна говорила, что судебная медицина в этом веке дело неслыханное и что я лезу туда, откуда потом не выберусь. Другая говорила, что брат впервые в жизни попросил меня о помощи. Сам, своей волей, а не потому что отец велел.
– Когда? – спросил я.
– После Пасхи. Раньше не выйдет. – Он выдохнул, будто сдал экзамен. – Спасибо, Михайло.
– Не за что покуда. Погляжу, а там как выйдет.
– Как выйдет, – согласился он. И вдруг добавил, уже вставая. – Отец бы тебя не узнал. Ты всё меняешься и меняешься.
– Это хорошо или плохо?
– Не знаю, – сказал мой брат честно. – Я и сам тебя не узнаю. Но мне так больше нравится.
* * *
К Загряжским я поехал прямо от брата, и поехал намеренно.
Вечера у Семёна Андреевича давались по средам, отставной бригадир любил народ и шум, и народ у него собирался всякий, от старых полковых товарищей до молодых чиновников с жёнами.
Ренар бывал там непременно, хотя при первом посещении Загряжского, когда я был тут ещё с Бутурлиными, Ренара я не заметил.
Аграфена Тихоновна три дня назад сообщила мне о его присутствии сама, между двумя новостями про чужие свадьбы.
Зала гудела. Ренар стоял в кружке у окна и рассказывал что‑то, от чего дамы ахали и махали веерами. Он увидел меня, поклонился издали, любезнейше, и продолжил. Он был предупреждён. Манжету он нынче не отвернёт, хоть режь.
Стало быть, отвернуть её должен кто‑то другой.
Я не торопился. Выпил чаю, поговорил с хозяином о его коленях, послушал, как молодой чиновник читает стихи. И дождался того, что должно было случиться само, потому что об этом нынче говорил весь город.
– Господин Салтыков, а правду ли сказывают, что вы прививали себе первому? – спросила молодая дама с лорнетом. – При всех, во дворе?
– Правду, сударыня.
– И что же, остался след?
– Остался. Вот такой, с гривенник, и останется на всю жизнь. – Я показал пальцами. – По нему всякий лекарь через двадцать лет скажет, что этот человек привит, и скажет, когда.
– Как это, когда?
– А так, что рубец живёт своей жизнью, сударыня, как всё живое. – Я говорил спокойно, как объясняю сиделкам. – Молодой рубец розовый, налитой, стоит валиком над кожей. Ему год, два, три. Потом он бледнеет, оседает, и через десять лет лежит белой плоской ниткой, а через двадцать его и не найдёшь без свечи. По рубцу читают год, как по кольцам читают возраст дерева. Всякий цирюльник это знает, всякий полковой лекарь.
– Не может быть! – Дама с лорнетом обернулась. – Аграфена Тихоновна, слышите? Он говорит, по шраму можно назвать год!
– Так покажите нам на ком‑нибудь, – потребовала другая. – У кого тут есть шрам?
И вот тут случилось то, ради чего я ехал.
– Да у Клавдия же Петровича! – Аграфена Тихоновна всплеснула руками с искренним восторгом человека, которому досталась лучшая новость вечера. – Он же нам показывал! Памятка от штыка, из самого Лиона! Клавдий Петрович, голубчик, ну явите же, пусть лекарь скажет год!
Кружок у окна затих. Ренар глядел на меня через залу, и улыбка на нём стояла, как приклеенная.
