Полторацкий сам вышел проводить меня до дверей.
И в дверях, на пороге своей типографии, я столкнулся лицом к лицу с Клавдием Петровичем Ренаром.
Он входил с улицы, стягивая перчатку, свежий, румяный с мороза, в отличной шубе. Увидел меня, и ни одна черта на лице его не дрогнула. Он поклонился первым, любезнейшим образом, как кланяются доброму знакомому.
– Господин Салтыков! Какая приятная встреча. – Он улыбнулся во весь рот. – А я, представьте, лишь вчера узнал новость и сердечно за вас рад. Говорят, учитель ваш пропавший наконец сыскался. Здоров ли?
Меня накрыло.
Гнев заполнил всё тело. Руки мои сами собрались в кулаки, и на один страшный удар сердца я увидел всё это наяву. Как бью его, с разворота, в это румяное любезное лицо. Как летит с него шапка, и он валится на свои кипы. Пятый в комиссии. Белые руки, что ставили подписи под списками, где стояла фамилия его отца. Он стоял в шаге, улыбался и ждал ответа.
Разумеется, я смог сдержаться. Хотя хотел отомстить. И за Готье, и за Лемке, и за себя.
Но разжал кулаки. Палец за пальцем.
Что ж, ладно.
Насилием этот вопрос не решить. Ударь я его сейчас, и к вечеру весь Петербург будет знать, что лекарь Салтыков, тот самый, про которого пишут доносы, средь бела дня избил несчастного лионского страдальца. Насилие тут только всё усугубит, оно сыграет за него.
– Здоров наш учитель, благодарю вас, – ответил я и улыбнулся ему так же любезно. – Поправляется день ото дня. Память у него, слава богу, превосходная.
Я могу сделать кое‑что страшнее насилия. И покажу это Ренару сейчас же.
Глава 18
– Память, говорите, – Ренар покивал, всё с той же приятностью в лице. – Это большое счастье молодости. С годами память начинает ослабевать. Но, господин Салтыков, заметьте, я тоже очень памятлив.
Он уже собрался пройти мимо, к Полторацкому, и вот этого я ему не дал. Я шагнул чуть в сторону, ровно настолько, чтобы затворить собою дверь, и заговорил тихо, по‑французски, на языке, который был между нами двумя.
– Особенно памятлив он на девяносто третий год, сударь. На Лион в декабре. На комиссию из пяти человек, что судила людей по четверти часа. И на один хороший почерк, который вёл в той комиссии бумаги и ставил подписи под списками.
Улыбка осталась у Ренара на лице. Но уверенности под ней явно стало меньше. Осталась лишь маска, под которой скрывался мой враг.
Перепуганный враг.
Это длилось секунду, может, меньше. Кожа у скул натянулась, зрачки встали, и сквозь любезного лионского страдальца на меня глянуло то, что я и ожидал увидеть. Счётная машина, быстро перебирающая ходы. Потом машина досчитала, и лицо вернулось на место.
– Не понимаю вас, господин Салтыков.
– Понимаете. Сами сказали, что память у вас тоже хорошая. Значит, помнить должны. – Я говорил ровно, как диктуют рецепт. – И помните, откуда на самом деле взялся рубец на вашей руке. Смелый был человек – тот, кто оставил его вам. Жаль, рука дрогнула. Так вот, сударь. Учитель всё рассказал, подробно и при свидетелях. Сказанного назад не берут. Тронете его ещё раз, хоть пальцем, хоть бумагой, и рассказ этот прочтут там, где все бумаги читают внимательно.
– Угрожаете? – спросил он всё так же спокойно.
– Ставлю диагноз. Это моё ремесло.
– Диагноз. – Он с отвращением хмыкнул. – А скажите, господин лекарь, отчего вы так уверены, что ему поверят? Сколько лет было вашему свидетелю в девяносто третьем? Восемнадцать? Мальчишка, перепуганный до полусмерти, в городе, где стреляли картечью по площадям. С тех пор прошло почти тринадцать лет. Мальчик вырос, обжился в чужой земле, и ему, надо думать, до сих пор снятся дурные сны. Мало ли что человеку в таких снах привидится. Ваша же наука, полагаю, знает тому примеры.
Вот он, ход, и я его узнал сразу. Лжецом Готье выставлять не станут. Его выставят человеком, повредившимся от давнего страха. Просто, дёшево, и свидетелей на то не надобно.
– Наука моя – это моё оружие, – парировал я. – Мне не составит труда доказать, что Готье всё это не выдумал, и знания о ваших преступлениях взял отнюдь не в бреду. А всё потому, что таково моё ремесло. Я могу назвать человека больным, и в то же время могу доказать, что другой человек здоров.
Ренар неторопливо натянул перчатку, которую перед тем снял. Пальцы его, я отметил, не дрожали – отдам ему должное.
– Занятный вы человек, господин лекарь. – Шёпот его сделался тише. И я счёл это единственным признаком того, что мой удар дошёл. – Столько трудов, и всё ради какого‑то учителя. Что ж. Город наш тесен, будем встречаться. Кланяйтесь больным.
Он поклонился и прошёл к Полторацкому. Спокойный, с прямой спиной. А я остался на крыльце с кипой листков и с ясным, холодным пониманием того, что я сейчас сделал.
Я сжёг мост. Ренар с этой минуты знал, что показание существует. Тайна перестала быть тайной, и часы пошли. Кто первый доведёт свою бумагу до нужного стола, тот и выиграл, а второму останется то, что остаётся проигравшему.
Стало быть, пора к Жадовскому. И не с пустыми руками.
* * *
Показание мы писали на другой день во флигеле, и это была самая тяжёлая работа недели, хотя за всю неделю я резал, прививал и не спал две ночи.
Готье сидел в постели, обложенный подушками. Барон устроился рядом, а у стены, по левую руку от меня, примостился с чернильницей на коленке Егорыч, который, как выяснилось, четырнадцать лет прослужил при полку писарем. Ещё двое стариков встали у дверей, свидетелями.
– Пишите, Лука Осипович, как я спрашиваю, – сказал я. – Не как помнится, а по порядку. Год, месяц, место, кто присутствовал. Суд любит скуку. Чем скучнее бумага, тем труднее её оспорить.
И он начал. Скучно не вышло.
Он назвал мне год и месяц. Назвал улицу в Лионе и отцовский дом, третий от угла, с воротами в арке и с адвокатской доской у входа. Назвал день, когда за отцом пришли. И на этом сломался в первый раз.
– Мой отец ведь никому ничего плохого не сделал, господа, – выговорил Готье и остановился. Губы его шли вкось. – Он писал прошения о помиловании. Даром, всякому, кто попросит. Вдове башмачника писал, ткачам писал. Он верил, что бумага, составленная по форме, что‑нибудь да значит даже у безумцев… Простите. Мне шёл восемнадцатый год, и я тогда думал ровно так же, как он.
Барон, не говоря ни слова, положил ему руку на плечо. Так они и сидели у меня перед глазами, седой русский полковник и вчерашний беглец, годящийся ему в сыновья, покуда Егорыч ждал с пером на весу, и в комнате было слышно, как потрескивают дрова.
– Пишем дальше, – сказал наконец Готье. – Простите. Дальше.
Я спрашивал Готье максимально подробно и при этом холодно. Чувства меня не занимали. Меня занимало, что он видел, когда и при ком.
– Сколько человек сидело в той комиссии?
– Пятеро.
– Где сидел пятый и что делал?
– По правую руку, вёл бумаги и ставил подписи.
Затем разузнал, сколько раз Готье видел его своими глазами. Трижды. Всё это мы зафиксировали на бумаге. Видел он его один раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука.
Дальше я спросил, как выглядели те списки и каким числом помечены. И что стояло в приговоре.
Отца его обвинили, как я записал со слов, в пособничестве врагам свободы. Четверть часа на всё, а собственные отцовские прошения лежали при этом тут же на столе, уликой против него самого.
Отвечал мне Лука Осипович сразу, не запинаясь, и память его отдавала подробности одну за другой.
Потом я задал вопрос, который для всякой бумаги важнее прочих.
– Кто ещё, кроме вас, видел этого человека в комиссии и мог бы то же самое подтвердить?
Один свидетель ничего не весит. Двое уже спорят, трое составляют дело. Знал я это из своего ремесла, где одно наблюдение есть случай, а три наблюдения есть уже правило.
