Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

— Б-4 — машина тяжёлая, товарищ генерал-лейтенант. — Он говорил не торопясь, и Павлов заметил, что при этом Гущин постоянно следил за разгрузкой, бросая взгляды через плечо, как человек, который не доверяет процессу, даже если сам его наладил. — Семнадцать тонн орудие, плюс лафет, плюс платформа. Разгрузка два часа, марш до позиции зависит от расстояния и дороги. Развёртывание на позиции час-полтора, если позиция подготовлена.

— Позиция не подготовлена.

Гущин потёр подбородок. Щетина зашуршала под пальцами, он не брился сутки, а может, двое.

— Тогда дольше. — Он присел на корточки, подобрал горсть земли, размял в пальцах, понюхал. Поднялся. — Глина. Плотная. Б-4 стреляет с бетонного основания или с грунта, если грунт плотный. Эта подойдёт. Без бетона обойдёмся. Развёртывание закончим к полудню, если начнём сейчас.

— Начинаем сразу.

Гущин кивнул и ушёл к эшелону, на ходу застёгивая верхнюю пуговицу кителя, которую успел расстегнуть за время разговора. Павлов слышал, как он отдаёт команды — негромко, чётко, без лишних слов, и расчёты откликались не голосами, а движением: тени перемещались, цепи звенели, настилы ложились на землю. Разгрузка шла на ощупь, по памяти, в темноте, потому что расчёты делали это не в первый раз.

Павлов стоял и смотрел, как с платформы сползает первая Б-4. Даже в темноте она производила впечатление. Огромная, неуклюжая, на гусеничном лафете, со стволом, который был толще, чем бедро взрослого мужчины. Ствол задран вверх, зачехлён, и тягач тащит это чудовище по настилу медленно, как бегемота на поводке, и настил прогибается, и шпалы трещат. Второе орудие. Третье. Четвёртое. Четыре бегемота, которые завтра начнут убивать.

Павлов подошёл к первой гаубице. Потрогал ствол — холодный металл, гладкий, смазанный. Двести три миллиметра. Он видел такие на параде, на Красной площади: громадины ползли по брусчатке, и толпа ахала. Красивое зрелище, парадное. Сейчас не до парадов.

Гущин вернулся. Шёл, вытирая руки ветошью, — успел где-то влезть в масло, — и Павлов разложил карту на крыле тягача, подсветил фонариком, прикрытым ладонью. Красный свет на бумаге, тени на лицах. Гущин наклонился, упёрся кулаками в капот и уставился на карту.

— Б-4 ставим здесь, за высотой 218. — Павлов провёл ногтем линию. — Обратный скат, с дороги не видно, с воздуха трудно засечь. Дистанция до Рославльского шоссе двенадцать километров, до Днепра пятнадцать. Всё в зоне поражения. МЛ-20, когда придут, сюда, на километр южнее, у рощи. Оттуда они достанут до любой точки на западном берегу, до переправ, до дорог. Корректировочный пост на высоте 218, там обзор на двадцать километров.

Гущин слушал, не перебивая, водил пальцем по карте следом за Павловым, и Павлов видел, как палец останавливается на высотах, на изгибах рек, на перекрёстках — привычка артиллериста, который читает карту не как пехотинец, а как человек, для которого каждый холм — это укрытие или помеха, каждая река — ориентир, каждый перекрёсток — цель. Потом полковник выпрямился, скрестил руки на груди и посмотрел не на карту, а на запад, в темноту, будто мог разглядеть там позицию, которую ему предлагали.

— Обратный скат это правильно. — Он помолчал, покачался с пятки на носок. — Но нужен запасной район. Если немецкая авиация нащупает позицию, Б-4 не перекатишь за пять минут. Семнадцать тонн, товарищ генерал-лейтенант. Ей нужен час, чтобы сняться и уйти.

— Запасной вот, у деревни Ракитня. — Павлов ткнул в карту. — Три километра. Дорога грунтовая, но тягач пройдёт.

Гущин наклонился снова, прищурился, потом достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и поставил на карте крошечный крестик у Ракитни.

— Маскировка? — спросил Гущин, убирая карандаш.

— Сети есть. Нарубим лапника, накроем. Ствол вниз между выстрелами, чтобы силуэт не торчал.

Гущин кивнул, но рассеянно, он уже думал о другом, Павлов видел это по глазам, которые бегали по карте, цепляясь за горизонтали, за отметки высот, за синие нитки ручьёв. Потом полковник хлопнул ладонью по капоту — жест, означавший, видимо, что с картой он закончил. Он остановился, повернулся к Павлову, и в темноте блеснули зубы — не улыбка, скорее оскал хищника, который учуял добычу.

— Мы можем не пускать их через реку вообще. Ни одного танка, ни одного бронетранспортёра. Пехота на лодках допустим. Пока у нас есть снаряды, товарищ генерал-лейтенант, они не переправятся.

— У вас боевой опыт с Б-4? — спросил Павлов.

Гущин перестал расхаживать. Сел на подножку тягача, достал новую папиросу, но не прикурил, просто крутил в пальцах, и табачные крошки сыпались на колено.

— Халхин-Гол. — Он сказал это тихо, и Павлов почувствовал, что за словом стоит история, которую полковник рассказывать не собирается. — Стреляли по японским укреплениям. Попадание в дот и дота больше нет. Попадание рядом — расчёт контужен, пятнадцать минут не боеспособен. — Он наконец прикурил, затянулся глубоко, выдохнул вверх. — По колоннам на марше не работали, не было случая.

Он встал с подножки, подошёл к Б-4, похлопал по стволу так, как хлопают лошадь по шее, — привычным жестом, в котором была и ласка, и уважение, и что-то собственническое.

— Стокилограммовый фугасный, при установке взрывателя на осколочное действие, — зона поражения до семидесяти метров. — Он провёл рукой в воздухе, очерчивая круг. — Дорога шириной шесть-восемь метров. Один снаряд накрывает сто пятьдесят метров с гарантией.

Павлов подошёл ближе. Они стояли теперь рядом, у ствола, и Павлов чувствовал запах пороховой смазки, масла и холодного металла.

— У немцев стандартный интервал двадцать-двадцать пять метров. Шесть-семь машин. Из них две-три вдребезги, остальные повреждены. Плюс воронка, которую не объехать. Колонна встаёт. — Гущин повернулся к Павлову, и папироса чертила в темноте дугу. — А если четыре орудия бьют залпом, товарищ генерал-лейтенант, — это четыре участка. Шестьсот метров дороги. Двадцать пять — тридцать машин.

Он не добавил «колонна перестаёт существовать». Не нужно было. Цифры говорили сами.

Павлов посмотрел на Гущина. Полковник говорил об этом спокойно, двадцать пять машин. В каждой люди. Немцы, враги, те, кто через день пойдёт на его позиции, но всё-таки люди. Павлов отогнал мысль. Не время. Не для этой войны.

— Можете пристрелять ориентиры до начала боя?

Гущин затянулся, прищурился сквозь дым.

— Нежелательно. Выдадим позицию. — Он помолчал, повертел папиросу, посмотрел на неё, будто ответ был написан на бумаге мундштука. — Хотя… Одно МЛ-20, ночью, два снаряда. Немцы услышат, но не определят, ночью звук гуляет, эхо от холмов. Засечём реперы, дальше будем работать по ним.

— И последнее. — Павлов сказал это уже на ходу, направляясь к машине, и Гущин пошёл рядом, подстраиваясь под шаг, который у генерал-лейтенанта был быстрый и широкий. — Если авиация начнёт работать по вашим позициям — не геройствуйте. Снимайтесь и уходите на запасную.

Гущин остановился. Павлов тоже остановился, обернулся. Полковник стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него снизу вверх — Павлов был выше на полголовы.

— Товарищ генерал-лейтенант. — Голос ровный, но с нажимом, как у человека, который хочет быть понятым правильно. — Я эти пушки от Бреста вёз. Мы их не бросим. Но и под бомбами стоять не будем, это вы правильно сказали. — Он чуть улыбнулся, одними губами. — Они мне как дети. Только тяжелее.

Глава 17  

Артподготовка началась в четыре тридцать, как было написано в приказе, который Нойман составил двое суток назад, сидя в палатке над картой. Приказ исполнялся точно, потому что немецкая армия умела исполнять приказы точно, и в четыре тридцать двадцать восемь орудий 18-й танковой дивизии открыли огонь по восточному берегу Днепра, и земля на том берегу встала дыбом.

Форсирование шло одновременно на трёх участках как решил Гот, командующий 3-й танковой группой, и Нойман, при всех своих сомнениях, не мог не признать: замысел был грамотный. На севере, у Катыни, переправлялась 7-я танковая дивизия, усиленная полком 20-й моторизованной. На юге, у Рославльского шоссе, — 12-я и 17-я танковые из 2-й группы Гудериана, весь 47-й моторизованный корпус Лемельзена. Центральный участок — его, Ноймана, 18-я танковая. Три удара веером, чтобы русские не знали, где главный. Позади, в полутора переходах, подтягивались пехотные дивизии 9-й армии — пять, может, шесть, Нойман точно не знал, штаб группы армий не делился подробностями. Всего на Смоленск шло не меньше пятнадцати дивизий, и это не считая авиации, которая с рассвета утюжила русские тылы.