Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

— Дюже серьезные вы для тех, кто прямо сейчас в кусты гадить побежит, потому что нормальный сортир у нас на яру еще не построен.

Волк поперхнулся ночным воздухом, закашлявшись. Невозмутимый Дубина ошарашенно хлопнул глазами, а челюсть Микулы медленно поползла вниз.

— Вы тут власть так гордо поделили, поскалились друг на друга, — я сокрушенно покачал головой, уже не в силах сдерживать широкую, искреннюю усмешку. — А по делу посмотрите на нас — мы же просто толпа грязных оборванцев на голом песке. Кольчуги у половины до самых колен висят или пузо еле прикрывают. Серебра целую гору набрали, да только даже жмени соли здесь на него не купишь, даже если очень захочешь. Нам еще баржу строить надо. Орудия защитные на обрыве собирать. И только я один здесь знаю, как это сделать так, чтобы оно не развалилось. Так что рычать друг на друга — рычите, дело ваше. Но братскую дружбу забывать нельзя. Если мы сейчас каждый одеяло на себя сдуру потянем — к первой же зиме одно название от Хлынова и останется. Такое мое честное мнение.

Гнус не выдержал первым. Он прыснул прямо в зажатый кулак, пытаясь сохранить остатки серьезности.

Следом за ним Волк издал странный лающий звук, откинув голову назад.

А еще через мгновение весь ночной Круг просто взорвался.

Сумасшедший, искренний, громовой смех разорвал давящую тишину. Здоровые мужики ржали как лошади, сгибаясь пополам и опираясь друг на друга. Они сбрасывали дикое напряжение, которое накопилось за этот бесконечный, безумный день. Так звучал смех тех, кто выжил всем смертям назло.

Бурилом заржал раскатистым басом, от которого затряслась его необъятная грудь. Атаман шагнул ко мне, сгреб в свои медвежьи объятия и стиснул с такой искренней силой, что мои ушибленные о потесь ребра жалобно хрустнули.

— Ох и щенок! — пробасил раскрасневшийся Бурилом прямо сквозь раскатистый смех, сдавив меня еще сильнее. — Ох, не ошибся я в тебе, Кормчий! Значит, не зря весь этот разговор затеял! Молодец!

Я, задыхаясь в его стальной хватке, изо всех сил хлопал его по широченной спине и смеялся вместе со всеми, не пытаясь сдерживать эмоции.

Этот дикий, свободный смех летел над темной речной водой, смешиваясь с вечным шумом неутомимого стрежня, и бесследно растворялся в бескрайнем лесу.

Сегодня Хлынов обрел своих истинных хозяев.

Глава 12

Нормально спать я не мог. Тело просило сна отчаянно, но ушибленные рёбра ныли при каждом вздохе. Стоило повернуться на бок, как тупая боль вспыхивала от грудины до хребта, вынуждая стискивать зубы и замирать на спине.

В шалаше пахло хвоей и сырой землёй. Гнус храпел справа с таким самозабвенным присвистом, будто он превратился в сурка с берестяной дудкой. Перевязанная рука покоилась на груди, чумазое лицо было довольным даже во сне, и я подумал, что Гнусу наверняка снится какая-нибудь байка, в которой он один побеждает трёх медведей и потом рассказывает об этом до утра. Бес лежал слева, и его я не слышал вообще. Он спал так, будто его вообще нет. Словно мертвец.

А за тонкой стенкой из лапника просыпался лагерь.

Звуки вплывали один за другим — надсадный стариковский кашель, сонное ворчание, тихий плач ребёнка и материнский шёпот, от которого плач затих. Потянуло дымком. Где-то уже развели первый костёр. Стук ложки о край котла донёсся откуда-то из-за деревьев. На перешейке уже стучал одинокий топор — кто-то из мужиков поднялся затемно, не дожидаясь команды.

Я слушал эти звуки и думал.

Две сотни душ на яру. Шалаши из лапника вместо домов, костры вместо печей, запасов — на месяц, если растягивать. Если строить так, как строили повсюду в это время, то есть на руках и спинах, мужики сорвут хребты за первый месяц. А женщины за второй надорвутся на воде, потому что таскать полные вёдра вверх по крутому склону несколько раз на дню — это каторга.

Я подумал о Зое и представил её на тропе. Согнувшуюся под тяжестью вёдер, задыхающуюся, с мокрыми волосами прилипшими ко лбу. Тонкие, дрожащие руки, синие глаза, в которых вместо нежности — та привычная усталость, к которой здесь привыкают с детства и считают нормой. От этой картинки внутри сжалось так, что рёбра показались пустяком.

Не будет этого. Не для того мы шли сюда новую жизнь начинать.

Мысли цеплялись одна за другую, сначала лениво, вяло, а потом быстрее, наскакивая друг на друга и перебивая одно другое.

Рычаг и кабестан… лошадь по кругу, бадья вверх по склону… Желоба из распиленных брёвен, уклон три пальца на сажень, не больше… Сталь со степных сабель, Микула умеет отпуск, я же его сам учил… Бригады — одни валят, другие шкурят, третьи рубят чаши по шаблону… Бочки на столбах, чёрные от сажи…

Обрывки идей из моего времени крутились, сталкивались и разлетались, а потом вдруг замерли и сложились в единую картину. В голове щёлкнуло и я увидел всю картину, от родника до последнего сруба, от первой борозды до последнего гвоздя.

Я перелез через Гнуса. Тот промычал что-то про борова, перевернулся и захрапел громче прежнего. Выбрался из шалаша и встал в предрассветном холоде. Над рекой стелился туман, мокрый лапник блестел от росы. Первый вдох прочистил голову так, будто плеснули в лицо родниковой водой.

Пора будить мужиков, а то спят они как на курорте ей-богу. Мне одному мучиться что-ли?

Щукарев шалаш стоял на отшибе, под старой сосной, и от остальных отличался тем, что был сделан правильно — лапник уложен плотно, ровными рядами, и даже подобие двери имелось. Щукарь строил себе жильё так же, как строил корабли, — на совесть, потому что по-другому не умел.

Я откинул эту дверь и тронул старика за плечо. Щукарь дёрнулся, как ужаленный, замахал руками в темноте и зашипел спросонья таким свирепым голосом, будто на него напал медведь:

— Нет! Изыди! Даже не проси! Четыре паруса я тебе из веток вязать не буду!

— Дед, выдыхай, — я прижал его обратно на лапник, чтобы не снёс шалаш. — Никаких парусов. Дело сухопутное. Вылезай к главному костру.

Щукарь сел, продирая глаза, и уставился на меня мутным спросонья взглядом.

— Сухопутное? Это ещё что за новости? Ты же водяной, Кормчий. С каких пор тебя суша интересует?

— С тех пор, как на этой суше под двести ртов кормить надо. Вылезай, дед. Расскажу.

— Расскажет он, — Щукарь ворча полез из-под тулупа. — Среди ночи поднял, душегуб. Последние нервы мне на верёвки извёл, теперь и сон отнимает…

Ворчание его продолжалось, пока я шёл к следующему шалашу, и доносилось всё тише, но не прекращалось, потому что Щукарь мог ворчать бесконечно, это у него работало, как дыхание.

Бурилом спал у большого кострища, завернувшись в медвежью шкуру так, что наружу торчал только нос. Храп стоял такой, что ближние шалаши, казалось, подрагивали. Я чуть толкнул его сапогом в бок. Храп не сбился, даже ритм не поменялся.

— Атаман, я же вижу, что не спишь. Слышно, как ты дыхание держишь. Вылезай, дело на вес серебра.

Храп мгновенно оборвался. Из-под шкуры донёсся тяжёлый вздох человека, которому хорошо лежалось, а его подняли, когда он этого совсем не хотел. Край меха откинулся, и хмурая физиономия Бурилома уставилась на меня снизу вверх с таким выражением, с каким медведь смотрит на собаку, которая его разбудила.

— Кормчий. Если окажется, что ты меня до рассвета поднял ради пустяка, я тебя с яра купаться скину. В одежде.

— Не пустяк, Атаман. Когда услышишь — сам скажешь, что надо было раньше будить.

— Раньше! — Бурилом сел, потирая лицо. — Куда раньше, солнце ещё не встало. Ладно, иди к костру, сейчас приду.

Радим спал у соседнего кострища. Я ещё только потянулся к его плечу, а его глаза уже были открыты. Радим сел, кутаясь в стеганку, и посмотрел на меня настороженно, с тем особым уважением, которое не спутаешь ни с чем.

— Звал, Кормчий? — голос его был хриплый со сна.

— Звал. Поднимайся, Радим. Дело есть. Жду у костра.

Радим кивнул и молча потянулся за обувкой, не переспрашивая. Он понимал что если я бужу так рано до рассвета, значит, причина есть, и причина серьёзная.