Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

Щукарь слушал сначала с недовольством. Ему не нравилось, что его учит ремеслу желторотик. Но я и не учил, я просто взял правильную организацию и предложил этому старому ворчуну.

Потом в нём все же проснулся интерес, потом тот особый огонёк в глазах, который загорается у мастера, когда он слышит правильную мысль.

— Один размер для чаш, говоришь? — переспросил он. — Один на все срубы?

— Один. Сам знаешь как сделать лучше, тут я лезть не буду. Зато это будет быстро.

— Это я могу, — Щукарь забыл про тулуп и про украденный сон. — Лекало надо из дуба, чтобы не стиралось. По нему углём обводить. За полдня, Кормчий, сделаю такое лекало, что любой дурак по нему срубит.

— Ну, Кормчий, — сказал Бурилом, когда я замолчал. — За такое и впрямь стоило до рассвета будить. Сухим останешься.

— Щедро, Атаман.

— Не привыкай. Ну что, мужики? Вопросы есть?

Вопросов не было. Вернее, вопросов было столько, что никто не знал, с какого начать, поэтому все молчали и смотрели на чертёж на земле.

Щукарь уже вскочил и рыскал по лагерю в поисках подходящего обрубка для лекала. Мирон побежал прикидывать, где ставить ворот. Дарья уже пилила Бугая и Клеща, чтобы ставили столбы для бочек. Те не спорили, потому что с Дарьей не спорят.

К тому времени, когда солнце поднялось над деревьями, Хлынов уже гудел. Стучали топоры на делянке. Мирон размечал колышками места. Щукарь сидел на бревне и яростно тесал лекало, бормоча себе под нос. Дело пошло.

Я стоял на краю яра, смотрел на этот управляемый хаос и понимал, что на берегу я больше не нужен. Ключи от стройки передал, искру зажёг. Да и толку от меня на берегу?

Внизу, на воде, покачивалась «Навь». Она ждала, и я чувствовал это так же ясно, как чувствовал Дар. Вода звала, а дело, которое ждало на воде, было не менее важным, чем стройка на берегу.

Я повернулся и увидел Волка.

Десятник стоял поодаль, прислонившись к сосне, и задумчиво крутил в пальцах нож. Он смотрел на строительную суету с тем лёгким прищуром хищника, которому предложили заняться прополкой грядок.

— Что, друже, смотришь на них и думаешь — заскучаешь тут бревна таскать?

Волк криво ухмыльнулся и спрятал нож.

— Уже заскучал, Кормчий. Стою я и думаю, на кой-мне это всё, если руки чешутся совсем по другому делу.

— Да, у береговых своя война, — я кивнул вниз, на реку, где на волнах покачивалась «Навь». — А ты собирай парней.

Волк посмотрел на меня, и прищур его из скучающего стал внимательным.

— Куда идём?

— В Устье. У нас там к местным лиходеям счёты остались. Они поди думают, что мы про них забыли. Пора напомнить, а заодно кое-что у Грека забрать.

Волк молчал мгновение. Потом расплылся в улыбке.

— Когда отчаливаем?

— Сейчас посидим, придумаем как нам через княжьих пройти.

Волк оттолкнулся от сосны и пошёл к своим. Впереди ждало Устье, и счёты — дело, которое нельзя откладывать.

Глава 13

Мы сидели на краю обрыва, свесив ноги над рекой, и смотрели, как рассветная серость медленно ползёт по воде. Внизу шумел стрежень, и звук этот поднимался вверх, как гул из глубокого колодца. Волк сидел крайним справа и швырял мелкие камешки вниз, провожая каждый взглядом до самой воды.

Бес, Гнус, Лыко, Брага. Все здесь. Рыжий чуть позади, привалился к сосне и молчал, как обычно.

— Расклад такой, — Волк кинул очередной камешек и повернулся к нам. — В Устье просто так не зайти. После того как мы запань тараном прошли, Глеб, наверное, на ушах стоит. На реке дозоры поставил через каждую излучину. Мытные заставы будут шерстить всё, что плывёт. Нас будут искать и любой корабль, который покажется подозрительным, досматривать до последней доски.

— Хреново, — сказал Лыко, почёсывая подбородок.

— Хреново, — согласился Волк. — У кого есть мысли, как пройти, выкладывайте. Потому что у меня пусто.

Лыко подался вперёд, глаза его блеснули.

— А если ночью? Забьёмся в камыши, переждём до темноты. Вёсла тряпками обмотаем, проскользнём по-тихому. Вы так на Изяславовых ходили.

— Ага, проскользнёшь, — Бес покачал головой. — На Изяслава — это когда мы на маленькой лодочке шли вшестером, а у них десяток дозорных на всю реку стоял. И то два раза чуть не попались. А сейчас, после нашего тарана, они, скорее всего, по берегам костры жгут каждые полверсты. Секреты с факелами на каждом мысу поставили. Заметят на воде тень — расстреляют из луков, даже разглядывать не станут. Сначала стрелы, потом вопросы.

Лыко сдулся и замолчал. Брага, здоровый рыжебородый мужик из Волковых, откашлялся.

— А если ложное дно? Навалим сверху рыбы, бревён, мусора какого. Под ним ляжем. Пусть досматривают, пусть нос воротят от вони. Кто полезет копаться?

— Стража сейчас будет злая и нервная, — Волк усмехнулся без веселья. — Они подозрительный груз копьями протыкают до самого днища. Хочешь княжье копьё в бочину получить, пока под рыбой лежишь?

Брага представил и передумал.

— Тогда пешком, — Волк сам предложил, хотя по голосу слышно было, что вариант ему не нравится. — Прячем лодью выше по течению, идём лесом. Входим в Устье через малые ворота, как нищие бродяги. Тихо, без оружия и по одному.

— Мы идём груз продавать и за припасами, — сказал я. — На горбу это не утащить. И потом, посмотри на наши рожи. Какие из нас нищие бродяги? Стража на воротах нас повяжет моментом.

Волк сплюнул с обрыва и промолчал. Вариант «через лес» рассыпался, как и все предыдущие.

Повисла тишина. Стрежень шумел внизу, ветер тянул с реки. Мужики сидели на краю обрыва, и у каждого на лице читалась упрямая досада людей, которые знают, куда надо идти, но не видят дороги.

Я молчал и думал. В голове вертелось что-то, какая-то мысль, дерзкая и наглая, прямо на краю сознания, как рыба, которую видишь в воде, но не можешь поймать рукой. Что-то связанное с трофеями, с сундуками, с тем, как устроена жизнь на реке, где серебро открывает любые ворота. Мысль мелькала, ускользала, и от этого злость поднималась ещё сильнее, потому что я чувствовал — решение рядом, вот оно, протяни руку, а рука хватает воздух.

Волк швырнул ещё один камешек с обрыва и проводил его взглядом. Бес сидел неподвижно, уставившись на воду. Лыко ковырял трещину в камне. Брага чесал рыжую бороду.

Гнус не выдержал первым.

— Эх, хорошо торгашам живётся, — он с досадой сплюнул с обрыва и завистливо протянул. — Вот какому-нибудь Касиму сейчас благодать. Пузо толстое выпятил, в шелка замотался, морду надменную состроил, мытникам серебром звякнул — и плывёт себе в Устье, как хозяин жизни. Его ж ни одна княжья собака шмонать не станет. Кланяются да пропускают, ещё и дорогу уступают. А мы тут сидим, думаем, как бы не сдохнуть в грязи.

Мужики мрачно хмыкнули над чужим богатством, которого не видать.

— Завидуй молча, — огрызнулся Волк. — Тебя мамка барином не родила.

— Не родила, — Гнус вздохнул. — Мамка меня в канаву родила, и с тех пор я из неё вылезти не могу. Вот скажи, Волк, чем Касим лучше меня? Тем что у него пузо шире и грамоты с печатями? Дай мне халат да печать — я тоже мимо любой заставы проплыву, ещё и руку для поцелуя протяну.

— Да любого из нас в халат заверни, все равно как ободранные крысы смотреться будем, — сказал Лыко, и мужики заржали.

Я замер.

Мысль, которая крутилась на краю сознания всё утро, вдруг перестала крутиться и встала на место. Касим. Грамоты. Печати. Халат. Толстое пузо и надменная морда. Мытники, которые кланяются и пропускают.

Смех мужиков стих. Они увидели моё лицо и замолчали, один за другим.

— О, — протянул вдруг Рубец. — Так Кормчий смотрит, когда в голове у него складывается что-то такое, от чего потом всем будет весело, страшно или и то и другое сразу.

— Гнус, — сказал я тихо, не отрывая от него глаз. — Повтори. Про Касима. Про то, как его пропускают.

— Ну… Касим. Пузо, шелка, грамоты с печатями. Мытникам серебром звякнул — и плывёт. Никто не трогает.