— А что ты делаешь? — не унимался он.
— Пытаюсь не дать тебе снова начать умирать, — ответила я, растирая пальцами зелёный налёт на хлебе. Влажные тёплые крошки липли к коже. Это уже что-то.
— А это что? — он кивнул на банку, где в мутной жидкости плавали куски заплесневелой корки.
— Это… — я на секунду замялась, — попытка сделать лекарство.
— Как то, что ты давала раньше?
— Нет, — коротко. — Лучше.
Я снова взяла банку. Жидкость была мутной, с зеленоватым оттенком, на поверхности плавали нити плесени. Я знала, что в ней — если повезёт — есть пенициллин. Но в ней же — миллион других бактерий. А ещё грязь и токсины. Если ввести это в кровь — он умрёт быстрее, чем от сепсиса.
Резко выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Ненавижу быть беспомощной.
В нашей лаборатории очистка занимала несколько этапов, если я не путаю: фильтрация, центрифугирование, хроматография, лиофилизация. У меня же в наличии ткань и уголь. А ещё упрямство и надежда на светлое будущее.
Мда… Равноценные условия, нечего сказать.
Я достала кусок чистой ткани, сложила в несколько слоёв, налила на неё мутную жидкость. Тёмные разводы остались на ткани, но стекало всё ещё мутное.
— А оно работает? — спросил он.
Я резко выдохнула, глядя на мутную каплю, застывшую на кончике пальца.
— Если бы я знала, я бы сейчас спала, а не стояла здесь.
Он затих, но ненадолго.
— А ты не спишь?
— Нет.
— Почему?
Я медленно повернулась к нему, и он на секунду даже притих под моим грозным взглядом.
— Потому что люди любят умирать по ночам, — ответила я без всякой мягкости.
Он замолчал. На целых… пять секунд.
— А ты злишься?
Пальцы невольно сжались сильнее.
— Да.
— На меня?
— Нет.
— На болезнь?
— Да.
Он кивнул, совсем не по-детски.
— Я тоже на неё злюсь.
Я отвернулась, делая вид, что занята переливанием жидкости, хотя на самом деле просто пыталась справиться с тем, что внезапно сжало внутри. Врачей не просто так учат не привязываться к пациентам.
«Это случаи, диагноз или протокол — не больше». Нас этому учили. Но и те, кто учил, и те, кто учился, частенько нарушали это правило. В конце концов, мы тоже просто люди.
— Дель, а я выздоровею?
Я не врала пациентам.
— Ты уже не умираешь, — наконец сказала я. — Это хороший знак.
— Это «да»?
Я медленно повернулась к нему.
— Это значит, что мы продолжаем работать. А пока ты отвлекаешь меня, я не могу работать.
Он тихо фыркнул, но без прежней силы.
— Ты странная.
Я невольно усмехнулась.
— Я врач.
— Женщин-врачей не бывает?
— Ах ты мелкий паршивец! — возмутилась я, отставив колбу. — Я, значит, бьюсь за его жизнь, забыв про сон и еду, а он мне такое заявляет.
Пока я шла к кровати, он рассмеялся, лег, теряясь в подушках, и скрылся под одеялом с головой.
Я стянула его с головы и почти автоматически проверила: дыхание, цвет кожи, взгляд. Всё ещё слабый, но уже балуется. Хороший признак.
— Ты лучший несуществующий врач, — пошёл на мировую паршивец.
— Я лучшая из ныне живущих, — гордо сообщила я. — Просто ты пока не понимаешь этого. — И уже мягче: — Спи.
— Я не устал…
— Это не предмет дискуссии.
Он вздохнул, но послушался, укладываясь на подушки поудобнее. Я поправила одеяло, привычным движением проверила сердцебиение.
— Дель…
— Что ещё?
— А если твоё лекарство не получится?
Я посмотрела на него внимательно.
— Тогда я придумаю другое.
— А если и другое не получится?
Я наклонилась ближе, чтобы он видел моё лицо.
— Тогда я буду придумывать, пока не получится. Сказала же — я лучшая.
Подмигнув ему, я вернулась к столу. У меня не было ничего, что гарантировало бы результат. Но разве это причина сдаваться? Я сжала пальцы, заставляя себя сосредоточиться, и тихо произнесла:
— Значит, будем делать из того, что есть.
Глава 31
Леонард Грейвис
— Сдалась тебе эта девчонка!
Ух зло рухнул в кресло напротив, даже не пытаясь смягчить падение. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. Этот разговор у нас происходил уже не в первый раз. И, судя по всему, далеко не в последний.
Я медленно провёл ладонью по лицу, ощущая, как под пальцами тянет уставшая кожа, и только потом бросил коротко:
— Нужна.
Он фыркнул, откинувшись на спинку кресла, закинул ногу на ногу и уставился на меня так, будто пытался вытащить правду одним только взглядом.
— Ты всегда был скрытным. Но сейчас темнишь как никогда.
Я хмыкнул, чуть повёл плечом. Нога уже почти не беспокоила, лишь изредка напоминая о себе тупой тянущей болью. А вот плечо отзывалось каждый раз, стоило забыться и сделать резкое движение.
— Такой уж я человек, — лениво отозвался я.
Ух прищурился. Он и правда не был таким простым, каким любил казаться. За грубоватой манерой и привычной ролью громилы скрывался мозг, который подмечал куда больше, чем хотелось бы.
— Ты за ней не как за добычей охотишься, — вдруг сказал он, наклонившись вперёд. — И не как за преступницей. Там что-то другое.
Я на секунду замер, а потом медленно перевёл на него взгляд.
— Ты начинаешь меня утомлять.
— А ты начинаешь меня настораживать, — не остался в долгу он.
Я усмехнулся, но улыбка получилась кривой.
— Жаждал возвращения Короля зверей, а теперь ноешь, что он начинает править?
Он молчал, не отводя взгляда. Меня это всегда вдохновляло. Ух был единственным, кто не скрывал несогласия с моим мнением или принятыми решениями. Но сейчас ему лучше не знать задуманного. Я и сам до конца не понимал, чем всё обернется и кто в итоге может пострадать.
Я поднялся с кресла, прошёлся по комнате и остановился у стола, уперевшись в него руками. Плечо снова неприятно потянуло.
— Она полезна, — наконец произнёс я, будто ставя точку.
— Полезна… — повторил Ух, и в его голосе не было ни капли веры. — Ага. Ты поэтому третью ночь подряд дежуришь под её окнами?
Я коротко расхохотался — Следишь за мной?
Собеседник лишь равнодушно пожал плечами — Работа такая.
— Разведка хромает. Я слежу за ней шесть дней в неделю. Вот уже почти три недели как.
Ух хмыкнул. Я прекрасно понимал: он знает и видит куда больше, чем я готов демонстрировать. Но сейчас старый товарищ просто решил промолчать.
Несколько секунд в комнате царила тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине да тихим скрипом половиц под ногами.
— Она тебя не боится, да? — вдруг спросил он.
Вопрос был простым, но заставил меня всерьёз задуматься. Я опустил взгляд, вспоминая её силуэт в окне: прямую спину и быстрые, уверенные движения. Точно такие же, как при нашей первой встрече. Интересно, спасла бы она того мужчину, не вмешайся я тогда? Учитывая, что девчонка практически в одиночку вытащила ребёнка Салеров — с большой долей вероятности, справилась бы.
Мне не нравился ни этот вопрос, ни ответ, который напрашивался сам собой. А насчет того, боится она меня или нет… Есть подозрение, что эта голубоглазая ведьма вообще ничего не боится. — Нет, — коротко ответил я. — Вот и проблема, — пробормотал он.
Я усмехнулся, прекрасно понимая, о чем Ух говорит. Трудности всегда разжигали во мне азарт. — Проблема — это ты, когда начинаешь слишком много думать. Ух фыркнул, но на этот раз без прежней злости.
— Смотри, Лев… — заговорил он тише. — Обычно ты не ошибаешься в людях. Но для чего бы ты ни решил использовать девчонку, помни: она помогает людям. И она из тех, кто не сдается. Обмозгуй еще раз. Может, ты всё-таки ошибся на её счет?
Я медленно выпрямился и повернулся к нему. Глядя прямо в глаза старому другу, я произнес — Именно потому, что она не сдается, я и не вытащил её из того дома насильно. И именно поэтому продолжаю посещать с облавами монастырь. Мне нужно, чтобы она пришла сама. Добровольно.
